Запертый сад - Сара Харди

– Миссис Тернер, простите меня. Мне очень неловко, но я не могу есть. Простите, что не предупредил.

– Вам нехорошо? Тогда вам точно не стоит это есть? – Она проворно убрала тарелку. – Что вам предложить?

Она озабоченно улыбнулась ему. А ведь это он должен был бы помогать ей, помогать этой общине, замученной войной, – но в результате только его немощь ее слегка расшевелила.

– Ничего, не беспокойтесь, – ответил он, проклиная свое унизительно больное тело.

Ревматический полиартрит, перенесенный в пятнадцать лет, ослабил его сердце. Он с юности старался не замечать своей слабости, хотя уставал быстрее других. Не мог много работать. В этом не было его вины, но ему было стыдно. Он видел, как смотрят на него люди. Только сегодня Стивен Рэйн отпустил язвительную реплику. Но это можно стерпеть.

Гораздо хуже была жалость. Ему хотелось быть сильным, заботиться о других. Но Айвенс видел жалость в глазах Элис Рэйн, когда он, запыхавшись, подошел к их двери.

– Может быть, все-таки принести вам чашечку чаю? – спросила миссис Тернер.

– Да, большое спасибо.

Когда она ушла на кухню, он почувствовал себя совершенно бесполезным. Только-то он и может, что пить чай.

Спаситель, в которого он верил – почти всегда, – и святые, которых он изучал, жили в мире, ничуть не менее жестоком, чем его мир. И хотя их мучили и распинали – так же, как мучили и распинали мужчин и женщин в этой последней войне, и он разделял опасение Стивена Рэйна, что такое может никогда не кончиться, – но в них не удалось убить жизнь. Не только потому, что они верили в новую жизнь и воскресение в ней; они и в этой жизни сохраняли силу духа. Когда миссис Тернер вернулась с чаем, ему хотелось сказать ей: «Мы все знаем, как много зла в этом мире, миссис Тернер, но если умертвить все свои чувства, как это сделали вы, – зло победит, и тогда получится, что сын ваш погиб напрасно».

Но он просто сжал ее холодные пальцы и сказал:

– Спасибо! Именно то, что мне нужно.

Глава 6

Плющ пробился сквозь решетчатое окно комнаты Оукборн-Холла, которая когда-то была детской. Теперь туда попадал дождь.

– Наверное, надо пока заколотить это окно, – сказала Элис. – Нет смысла заказывать новое стекло.

– Да, – согласилась миссис Грин. Они обе не стали упоминать очевидное: все оконные рамы в доме прогнили, все надо бы поменять. – Я скажу, чтоб плющ срубили у основания.

– Я уже, – сказала Элис. Она еще утром спилила толстые разросшиеся стебли, чтобы плющ перестал въедаться в стену, забивать водосток и разрушать дом.

Миссис Грин вздохнула:

– Такая была красивая детская.

А теперь, подумала Элис, эта комната кажется еще мертвее остального дома. Она была пуста, за исключением старой лошадки-качалки, и Элис подумала: может, пусть дождь продолжает заливаться сюда, разъедая гнилью ковер, половицы и штукатурку на потолке. Лаймсдейл-Холл, громадное здание в двадцати милях отсюда, «случайно» загорелось и было снесено до основания. Еще одну усадьбу в Кембриджшире только что поделили на пятьдесят частей и распродали – все поместье распалось на маленькие фермы, паб, крикетную площадку, лесные участки. Может быть, и Оукборн-Холлу пора пойти этим путем.

– Этот дом просто создан для детей, – сказала миссис Грин.

И Элис поймала взгляд экономки – та смотрела на ее плоский живот.

Она поморщилась. В деревне сплетничали. Когда у них со Стивеном будут дети и будут ли – благодатная тема для обсуждений, ведь десять лет женаты, пора бы, она не молодеет, он уже полгода как вернулся, а она все тощая как палка, бродит по полям и возится в саду. Ему бы надо…

Но что они, собственно, знают? На миссис Грин можно положиться, она болтать не станет, но есть еще приходящие горничные, которых им каким-то чудом удалось нанять. Вспыхнув при мысли о шпионах, которые где-то под лестницей обсуждают, где спят хозяева, она повернулась к миссис Грин.

– Я потом займусь этим окном. – И вышла из детской.

Они со Стивеном не просто спали в разных комнатах. Он постарался обосноваться как можно дальше от нее. От ее огромной спальни с видом на парк его отделяло минут пять ходьбы: сначала по главному коридору с крошащимися карнизами, потом перейти площадку широкой готической лестницы и пройти мимо череды спален к двойным дверям – усеянным дырками, поскольку солдаты использовали их в качестве мишени, – и оттуда на черную лестницу и до самого верхнего чердачного этажа, где раньше жили слуги. Сейчас весь верхний этаж пустовал, кроме одной запертой узкой комнаты, в которой Стивен обосновался после возвращения.

– Боюсь, что над тем окном тоже гниль, – сказала миссис Грин, пока они шли по коридору в задней части дома.

Элис посмотрела на трухлявую древесину. Сказать было нечего. На ремонт денег не было. Она протерла грязное стекло, чтобы посмотреть на лебединый клин, летящий против ветра: как бы ей хотелось быть там, на воле. Но она выделила сегодняшнее утро, чтобы разобрать еще одну пустующую спальню.

Иногда Элис казалось, что в семье Стивена веками ничего не выбрасывали. Дом был набит сентиментальными сувенирами, прядями младенческих волос, цветами, засушенными в старых письмах, бесконечными дневниками. Она открыла нижний ящик комода из красного дерева и достала оттуда стопку тетрадей в красных переплетах – отчеты о фазанах с 1901 по 1914 год. Она швырнула их в корзину для растопки и увидела фотографию молодого человека, невероятно похожего на Стивена, смеющегося, стройного, светловолосого. На обороте изящным каллиграфическим почерком было выведено: «Сэр Джеймс, май 1914 г.». Его отец.

Элис рассматривала гладкое лицо без морщин, неузнаваемое с этим счастливым выражением. Юноша в белом костюме стоял на крыльце крикетного павильона Оукборн-Холла в блаженном неведении о том, что ждет его впереди. Те несколько раз, когда Элис видела свекра, он казался ей холодным и надменным. Стивен говорил о нем без тепла: получалось, что отец всегда командовал женой, детьми и прислугой.

«Не позволяй мне становиться таким, как он», – сказал Стивен, когда впервые уезжал на войну. Это был сентябрь 1939 года. «И я, самонадеянная дура, верила, что мы заколдованы, что мы особенные, что мы сможем превозмочь все, что бы нам ни выпало», – думала Элис.

– Это надо выбросить, – сказала миссис Грин, показывая ей алый китель, поеденный молью. – И это.

Теперь она держала в руках кашемировую шаль с рисунком пейслями, зеленоватую от плесени.

– А вот это, – добавила миссис Грин, протягивая ей камчатную скатерть, – еще вполне послужит.

Элис погладила тяжелый шелк. В