Гиблый уезд - Владимир Евгеньевич Чернявский

Квас действительно оказался отменным: крепкий, на пахучих травах. Флавий приложился к кружке и осушил ее за несколько глотков. В Кобеляках он полюбил квас. В каждом доме его готовили на свой манер, но этот казался лучше всех.

Мужики тем временем приканчивали бутыль с горилкой – крякая, опрокидывали кружку за кружкой. Лицо крепыша раскраснелось, он вылез из-за стола и проворно скакнул в центр хаты.

– Подсоби! – крикнул он и пустился в пляс, ухая и размахивая руками.

Парубок колотил ладонями по столу, дед отрывисто свистел, засунув два пальца в рот. Во все стороны летела пыль и расстеленная на полу солома.

Флавия, несмотря на шумное веселье, тянуло в сон. Веки отяжелели, будто на них навесили гири.

– Спасибо за угощение! – зевнул он и поднялся. – Завтра рано в дорогу.

Его никто не услышал. Крепыш продолжал плясать, подпрыгивая, будто петух на раскаленной сковороде. Парубок и старик держали аккомпанемент. Только баба хмуро убирала со стола. «Что ж я не узнал их имен? – с досадой подумал Флавий. – Младшего, верно, Иваном, а остальных?»

– Как величать вас, хозяюшка? – спросил он, поравнявшись с бабой.

– Хивря. – Женщина отвела глаза. – Идемте, пан, покажу, где лечь. – Она поставила миски и поманила его из хаты.

От ночной прохлады Флавий немного взбодрился. Во дворе воняло прелой травой и навозом. Луна померкла, уступив небо звездам, щедро рассыпанным по черноте. В тишине лениво затявкали псы, но, почуяв хозяйку, замолкли.

Окошко второй мазанки слабо светилось, над трубой поднимался дымок. В крохотной горнице, не больше пяти шагов в длину, тускло горел сальник, выхватывая из темноты печь и лежак с толстым тюфяком.

– Чем богаты, пан, – сухо сказала Хивря. – Хай вам спытся спокийно!

– И вам добрых снов, – кивнул ей Флавий.

Как только баба ушла, Флавий скинул одежду, придавил фитиль сальника и плюхнулся на тюфяк, вдохнув пыльный запах соломы. Голова отяжелела, веки слиплись, убаюканные мерным треском отогревшегося за печкой сверчка. В жаркой темноте чудилось, что настил с тюфяком покачивается, будто плывет по тихой реке. Течение то ускоряется, то застывает, кружит, унося все дальше в неведомую непроглядную темень. Вода плещется и бьется о доски, в ее черной глубине лежат вповалку тела убитых солдат. В призрачном свете блестят на мундирах пуговицы и бляхи, мерцают штыки. Глаза мертвецов открыты, они провожают проплывающий плот долгими тоскливыми взглядами. Флавий всмотрелся, силясь отыскать тело отца, но вместо него разглядел сидящего на дне деревянного голема. Голова куклы дернулась, вода вокруг забурлила и пошла пузырями.

– Очнись! – прогремело у самого уха.

Перед Флавием возникло окошко хаты. Он заглянул в него и увидел себя за столом с мужиками-хуторянами. Хивря повернулась к ним спиной и с хищной улыбкой крошила в кружку с квасом желтые шишки хмеля.

Флавий открыл глаза и слепо уставился в полумрак крестьянской хаты. Сердце неслось галопом, пот тек по вискам. Через окошко пробивался бледный лунный свет. На земляном полу вытянулась крестообразная тень рамы. Флавий хотел было повернуться на бок и уснуть, но со двора донесся протяжный надрывный крик.

По спине Флавия пробежали мурашки. Он вскочил, двумя прыжками пересек горницу и в чем был – босиком, в сорочке и подштанниках – шагнул на крыльцо. Звук доносился из хлева. Время от времени там кто-то хрипло кричал, прерываясь на стон и невнятное бормотание. Ему вторили дворовые псы, куры испуганно кудахтали, выла скотина. Окно хозяйской хаты оставалось темным, будто там не слышали переполоха.

Флавий поежился от холода. Босые ноги окоченели, но он не стал возвращаться за одеждой. Подскочил к дверям хлева и, нащупав внушительных размеров навесной замок, рысцой побежал вдоль стены постройки. На углу обнаружился свежий подкоп, вырытый свиньей или собакой. Черные земляные комья обрамляли дыру локтя два в ширину. Поколебавшись мгновение, Флавий полез под стену.

В теплом хлеву в нос бил резкий запах воловьего пота, вонь мочи и навоза. В полутьме слышалось хриплое дыхание животных, фырканье и тихое похрюкивание. Флавий подождал, пока глаза привыкнут к сумраку, и прокрался вдоль стойла. В одном из загонов на полу тускло горела свеча. На куче грязной соломы лежал на боку дед. За прошедшее после ужина время он разительно изменился: похудел, будто высох, кожа потемнела и сморщилась, как скисшая слива, щеки впали в беззубый рот. Старик шевельнулся, судорога свела его тело, и он издал тот самый холодящий спину стон. Животные в загонах испуганно задергались, замычали волы, жалобно заблеяли овцы.

– Боже, подсоби! – застонал дед. – Избавь от мучений!

Он вяло перекрестился дрожащей рукой и снова забился в припадке. По хлеву растекся тошнотворный смрад. Старик на глазах иссыхал, клоки волос спадали с его головы, кожа чернела, покрываясь волдырями и язвами. Он вздрогнул всем телом, выгнулся и с тихим хлопком обратился в облако серой пыли. На соломе остались лишь смятые портки и сорочка.

Флавий замер, не в силах сдвинуться с места. Рука его в который уже раз потянулась к отсутствующему медальону и безвольно упала. «Опять это! Опять!» – металась в голове испуганная мысль. Флавий сглотнул, пытаясь взять себя в руки. Его разозлила собственная робость. Что бы ни случилось, наука все может изучить и исследовать. «Отец бы точно не растерялся», – упрекнул себя Флавий.

Сжав кулаки, он шагнул к загону, но тут же отпрыгнул и притаился за изгородью. На другом конце хлева скрипнула невидимая дверь, из темноты выплыл дрожащий огонек, осветив стоящих волов и несущую свечу Хиврю с распущенными волосами и в длинной сорочке до пят. Глаза бабы блестели, и все лицо ее, вытянутое, со сведенными бровями, походило на морду хищного зверя.

Хивря зашла в загон, где недавно лежал старик, поставила свечу на пол, положила рядом нож и принялась шарить в разбросанной по сену одежде. Наконец нашла что-то в складках сорочки и поднесла к свету. Между ее пальцев виднелось нечто маленькое и круглое, похожее на горошину.

Хозяйка хутора выпрямилась, быстрым движением засунула горошину глубоко в рот, громко сглотнула и замерла. Живот ее начал разбухать. Сорочка натянулась и затрещала. Флавию почудилось, будто под белой материей обозначилось два ряда грудей. Хивря заохала, по-куриному переминаясь с ноги на ногу. Лицо ее побагровело. Она задрала подол, присела на корточки, скривилась и низко, по-звериному зарычала. В унисон ей замычали волы, заблеяли овцы, завизжали свиньи, со двора донеслось неистовое кудахтанье и петушиные вопли, будто в курятник забралась лиса. Между ног у бабы полилось, следом показалась крохотная головка, и на сено вывалился скукоженный, измазанный в крови младенец.

Крики враз смолкли,