Гиблый уезд - Владимир Евгеньевич Чернявский

* * *

Флавий летел. Под ним тянулась белая перина облаков. В рваных просветах темнела вода, расчерченная пенистыми бурунами. То здесь, то там на волнах качались льдины, похожие на осколки фарфора. Флавий не видел ни рук, ни ног своих. Бестелесным духом несся над водами, влекомый неведомой силой. Его бросило вниз, под кромку облаков, и взору открылся широкий морской простор. Дуга горизонта ломалась и дыбилась, обрамляя бугристые очертания острова. Гигантские куски гранита вздымались над водой, словно нагроможденные друг на друга неведомым великаном. Флавий подлетел ближе. Остров оказался правильной круглой формы. В центре него блестела глянцем исполинская чаша, вдавленная по края в гранит, как в мягкую глину. На самом дне чаши чернел камень, похожий на жженый грецкий орех…

Холод пробрался под кожу, спина заледенела. Флавий лежал на гранитной могильной плите, над ним плакал мраморный ангел. С безбрежного серого неба валил густой снег, накрывая землю белым саваном. Двенадцать лет назад Флавий не попал на похороны матери. До Смоленского кладбища добрался лишь годы спустя. Не верил в ее смерть, но все, что ему досталось, – плачущий мраморный ангел у могилы. Словно дикий цветок, мать казалась чужой среди городских стен и улиц. Она любила природу и сторонилась людских толп и шумных компаний. Летом отец возил ее на Ладогу, на чухонский берег и на Балтику, но этого хватало ненадолго. Может, теперь душа безродной поморки отлетела в родные края к берегам Белого моря и там наконец упокоилась. А может, как считал дед, мать вернулась на свой одинокий остров. Где бы сейчас она ни жила, Флавию хотелось, чтобы мать обрела свободу…

Снежная пелена сгустилась, из нее выплыло лицо рыжеволосой цыганки – огромное, сажень в обхвате. Зеленые насмешливые глаза размером с блюдца. Лицо придвинулось вплотную, обдав жарким дыханием. Девушка фыркнула, открыла рот и широким скользким языком лизнула Флавию щеку. Он дернулся и открыл глаза. Конь склонился над ним и лизал лицо, обдавая горячим дыханием.

– Фу-у! – Флавий оттолкнул от себя слюнявую лошадиную морду. – Отойди!

Он сел, трясясь от утреннего холода. Энергично растер ладонями лицо. Розовый шар солнца висел над далекой полоской леса. По полю стелилась белесая дымка. Рыжая цыганка исчезла, будто ее никогда и не было. Флавий торопливо застегнул мундир и забрался в седло.

Туман быстро рассеялся, оставив в воздухе липкую промозглую сырость. Над полями разлилась тишина, лишь вдалеке щелкали бичи пастухов, гонящих скотину на выпас, да из города доносилось глухое дребезжание церковного колокола. Флавий отпустил поводья, предоставив лошади самой искать дорогу. «Как же Анна?» – бубнил он себе под нос, будто от бесчисленных вопрошений ответ мог прийти сам собой.

В кадетском корпусе старшие воспитанники крутили романы в городе, в Геттингене студенты тайком бегали в дома терпимости. Флавий же не заглядывался ни на одну женщину, храня верность Анне, и вот теперь переспал с первой встречной. Он чувствовал в себе пугающую перемену. Образ Анны поблек и отодвинулся в сторону, а его место заняла рыжеволосая девушка с горячим дыханием и юркими пальцами. Голова кружилась, словно с похмелья. Флавий чертыхнулся, чувствуя, как от воспоминаний о цыганке в нем закипает и поднимается сладкая волна возбуждения.

– Проклятое место! – Он хлестнул коня и понесся во весь опор.

* * *

Построение в управе началось после обедни, едва стих перезвон колоколов Успенского собора. Казаки и приставы неровной шеренгой растянулись посреди двора. Служивые зевали, переминались с ноги на ногу, ежились от порывов осеннего ветра. Флавий вскочил в строй последним. Городничий на него хищно зыркнул. Выбритый, в новом мундире и начищенных до блеска сапогах, капитан медленно шел вдоль строя, поигрывая желваками на бледных щеках. Останавливался, рассматривал очередного подопечного, хмурился и двигался дальше. Ночная облава провалилась. Табор разгромили, а казенного мерина не нашли. Под конец разъяренные казаки принялись лупить и хватать всех подряд. Десяток избитых цыган сидел в загоне управской конюшни.

– Бесполезный сброд! – наконец прорычал городничий, сплюнул и зашагал в канцелярию.

Настроение его не предвещало ничего хорошего. Того и гляди прикажет допросить инородцев с пристрастием и не мытьем так катаньем выбить, где они прячут краденое.

Только капитан скрылся за дверью, у ворот раздался стук копыт. Во двор въехала двуколка городского головы. Растрепанный седой старик в шароварах и длинном зипуне спрыгнул с подножки и, хмурясь, поднялся на крыльцо канцелярии. Ступал он крепко, рука его сжимала короткую плеть. Видно, в молодости старик обладал недюжинной силой, и она еще не вся ушла. Он зашел в дом, от души хлопнув хлипкой дощатой дверью. Изнутри донеслась громкая брань.

Через пару минут дверь распахнулась. На крыльцо вышел раскрасневшийся городничий, за ним – голова. Капитан обвел взглядом замерших в строю подчиненных.

– Вольна-а! – гаркнул он и вяло махнул рукой. – Отпускайте цыган!

Управские разбрелись по двору. Два казака во главе с городским головой направились в конюшню.

Флавий тоже засобирался. Дел хватало. Кто-то повадился каждую ночь по дворам резать кур, да не каких-нибудь, а исключительно рябых несушек. Мещане начали роптать, как бы до бунта не дошло. Флавий намеревался до обеда обойти всех пострадавших и уже отвязывал коня, когда услышал зычный окрик:

– Ушаков! – Городничий ждал на ступенях крыльца. Пришлось вернуться. – Читал я ваш рапорт, Флавий Александрович, – пробасил, нахмурившись, капитан. – Выходит, вы герой. Шайку душегубов извели и самого Черного Касьяна уморили.

– Рад стараться, – без энтузиазма ответил Флавий. – Это казаков в основном заслуга…

– Ну-ну, не скромничайте! – Городничий полез в карман, вытащил кисет, открыл его и сунул в каждую ноздрю по щепотке табака. – Хлопцев жалко. Знавал я их…

– Не щадили себя, – кивнул Флавий и внутренне содрогнулся, вспомнив предсмертные крики казаков.

– Но вот что странно… – Городничий покрутил ус. – В городе снова идет шепоток про безликого всадника, Касьяна этого. Балакают, видели его третьего дня возле Солошино, что на берегу Днепра.

Сердце Флавия екнуло. «Коготок увяз – всей птичке пропасть», – промелькнуло в голове, но вслух он выпалил:

– Напридумывали сказок и друг друга пугают!

– Может, и так. – Капитан посмотрел в упор. – А может, сказки нарочно придумывает кто-то другой.

Щеки Флавия вспыхнули, в висках застучало.

– Вы считаете, что я… – начал было он.

– На рынке уже как неделю, – перебил его городничий, – из Солошино нет ни одного возка.

Флавий поджал губы. Кровь отхлынула от лица, по груди растекся склизкий холод. «Неужели все повторяется? – заметались мысли. – Сам себя хотел перехитрить, да лишь больше запутался».

– Отправьте меня туда! – Он шагнул к капитану.

– Выбора особого нет, – пожал плечами тот. – В городе сами видите,