Девочки - Анжелика Николаевна Королёва
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Ещё в прошлом году, когда брат Сережка переехал с семьей в отдельную трехкомнатную квартиру, она хотела перебраться туда, где он жил раньше, то есть в бабушкин небольшой домик, но почему то не переехала. Сначала – ремонт родного клуба, потом готовила выставку к празднику, потом нашлись ещё какие-то дела, а потом зима пришла. Не переезжать же в холодину такую. Северный Урал, это вам не баран чихал. И всё время что-то мешало и было некогда, да и привыкла она. Вот именно, привыкла.
Почему-то с похмелья всё видится ярче и отчетливей. А ведь устала она так жить и вечно терпеть. Как так происходит, что человек терпит, терпит, а потом будто в секунду эта чаша терпения переливается через край. И ведь никто не знает, когда произойдет это. И уже не дни, а минуты, секунды кажутся долгими, и сил терпеть больше нет.
Уедет она отсюда, вот решится и уедет. Верка снова осмотрелась по сторонам и увидела лежащую на старом зеленом стуле сумочку. Она сама сшила её из остатков ткани ещё пять лет назад. Хорошая получилась вещь, и денег сэкономила. В посёлке говорят, что она вяжет и вышивает хорошо, да и стряпуха классная. Говорят, а сама она как-то и не замечает.
Пошарила в сумке, нашла несколько сотен рублей, немного успокоилась. На автобус отсюда хватит. А дальше что?
Подошла к зеркалу, на неё смотрела старая, опухшая и толстая тетка. Брови и ресницы белые, глаза голубые – красивые. Да, глаза у неё добрые и умные, как ей казалось. Больше она не любила в себе ничего. Раньше хотя бы стройная была. Эх, сколько всего было раньше… Господи, да что происходит? Что же это внутри неё делается-то? Верка положила руку на грудь, захотелось расстегнуть одежду – дышать было тяжело. Она открыла форточку, постояла у окна минуту.
Сон словно привязался, не выходил из головы. Она и он. Как же его зовут? Известный человек-то. Это же… актер… или режиссер. Не помнит. Надо выйти из этой душной комнаты, пройтись, умыться.
* * *
Серо-желтый коридор, облупленные стены, окна какие-то маленькие и страшные. Всё деревянное и скрипит при каждом шаге.
– Ой, ты, мать её итти, ты чё это такая растрепанная-то, Верк? Где гуляла вчера? – услыхала она чей-то писклявый голос и обернулась.
Это была тетка её, Веркиных лет, но тоже избитая жизнью. Только Верка была в теле, а эта худая и темноволосая, напоминавшая лису из сказки «про волка», где она всё время его обманывала. Там ещё такие слова есть: «Мерзни, мерзни, волчий хвост». Она посмотрела на «лисичку», задержала на ней взгляд, будто пытаясь вспомнить, кто она такая и как к ней относиться.
– Ты чё стоишь-то, как не подоеная, это же я, Юлька, чё не узнала меня что ли? Ну, ты даешь, мать! Тока вчера с тобой ночью пили, сидели, я т-тя до комнаты довела. Ну, ты ваще. Помнишь хоть чё-то?
– А, – неловко улыбаясь, ответила Верка, – это ты меня уложила. Спасибо.
– Да за что, я всегда выручу в таком деле. – «Лисичка» ухмыльнулась. – Вон своего уторкала, и тебя потом. Тьфу ты, не… тебя-то первую срубило, а потом его. Ты ж прикатила вчера вечером уже нарядная. Как только до дому доехала. – Юлька засмеялась.
Из их комнаты показалась сначала голова её мужа Аркаши, а потом и он сам, здоровенный бугай, под два метра.
– Привет, соседка, – забасил он, – ну чё, опохмелимся?
Но Верка всё это время стояла и смотрела на них, словно все они были инопланетяне. Потом поняла, что сказать что-то надо, неловко молчать.
– Да не, голова раскалывается… спасибо.
– Так перестанет, проверенное ж средство-то! – продолжал настаивать Аркаша.
– Да, нет, спасибо, я пойду! – замямлила Вера и собралась уходить.
– Да ладно, чё ты спасибкаешь, не чужие же, понимаем. Ну заходи, как очухаешься, – ухмылялась Юлька как-то заговорщицки. Мол, я всё про тебя знаю, ты из того же теста, что и я.
– Давай-давай, я за пивом щас пойду, – деловитым и покровительственным тоном вещал Аркаша.
– Ага… хорошо, – согласилась Верка, понимая, что иначе они не отстанут.
Пошла к раковине на общей кухне. Ей надо было умыться. Вода всегда помогала. Обмыла лицо, руки. И ведь это её обычное утро? Нет, она не хочет тут жить. Да и стоять тут она не хочет. Да она никогда и не была с ними заодно. Так, жилось себе и жилось, на автопилоте.
Она побрела по длинному коридору, в нем, на удивление, было светло. То ли от солнца, которое уже вовсю светило, то ли отчего-то ещё. Время, по всему видно, обеденное. Какой сегодня день, кстати? Мимо проехал малыш на старом-престаром трехколесном велосипеде. Следом за ним бежала девочка. Кудрявая и светловолосая, с виду она была чуть помладше брата.
Эти двое малышей напомнили ей детство. Как они с Сережкой играли вместе. Жили не разлей вода. Вырос сейчас брат, живет своей жизнью и поговорить им некогда.
– Тетя, я тибя сяс задалю! Пи-бииип! – загорланил малыш на весь дом и вывел её из оцепенения. В тот же момент дверь открылась, а из комнаты вышла женщина, державшая дуршлаг, полный макарон.
– Смотри, куда прешь! – заорала она на Верку, и та отскочила.
– Я, я… я не хотела, он закричал, и я… я случайно! – пыталась что-то лепетать и оправдываться Верка, но женщине было не до неё, она уже неслась к своему сыну и тянула его за ухо в комнату.
– Я те сказала быстро не ездить?! Сказала, следить за сестрой? Тте чё, мать тихо говорит, что ли, т-те чё, как об стену горох?! А ты, – она резко развернулась и обратилась уже к девочке, – играй пока тут, не лезь никуда. Убью, если упадешь!
– И не реви, ты же мужик! – Этот её крик был предназначен уже сыну.
Женщина так и дотащила его за ухо до комнаты. Мальчик ревел и шел неохотно. Сестра его так и осталась стоять на месте, хлопая от страха умными глазками и явно не понимая, что ей делать. Так они и стояли, маленькая и большая девочки и хлопали глазами. За дверью послышался дикий крик мамаши вперемешку с отборным матом. Этот крик и привел Верку в сознание. Она задумалась.
«Может быть, мать вынуждена так кричать на сына. Может, иначе он не понимает», –
