Современный зарубежный детектив-14. Книги 1-22 - Себастьян Фитцек

искусств») по – вы только представьте себе – писательскому мастерству. Это ее-то брат, который почти никогда не делал домашних заданий ни в старшей школе, ни в местном колледже в Ратленде, где он пробыл недолго. Ее брат, который, насколько ей было известно, не сочинил ни одной истории, подходящей под определение «художественная», решил, по его собственным словам, «получить ученую степень по беллетристике». То есть по беллетристике, которую он собирался писать. Это определенно было явлением из ряда вон. Настолько, что Анна, уже год как начавшая новую, полную событий жизнь в качестве студентки колледжа в Афинах, штат Джорджия, за тысячу миль от всех, кто считал, будто знает ее, почуяла недоброе.

И вот после всех этих лет, в своей нью-йоркской квартире, Анна держала в руках эти ужасные страницы. Она положила их на стол текстом вниз, но это не помогло справиться с паникой и не избавило от чувства, что ее затягивает прошлое. Затягивает неумолимо, все дальше и дальше, заставляя возвращаться туда, откуда она всячески стремилась вырваться, в тот мрачный дом, связанный для нее со множеством плохих воспоминаний.

Год, проведенный в Афинах, оказался ярким, но напряженным. Не было ни дня за все это время, когда бы она не опасалась, что кто-нибудь придет за ней: полиция или руководство университета (решившее, наконец, выяснить, почему она так не похожа на всех остальных первокурсниц или, по крайней мере, на всех доморощенных первокурсниц – неугомонных и импульсивных семнадцатилетних девиц, готовых на все, лишь бы попасть в женские клубы универа Джорджии). Она воспользовалась правом первокурсников на проживание в кампусе и решительно выбрала «Афинские сады», явно не пользовавшиеся популярностью вследствие их удаленности и общей обветшалости, чего нельзя было сказать о более дорогих комплексах с ландшафтными бассейнами, теннисными кортами и клубными зданиями. В отличие от них, в «Афинских садах» жильцы почти не общались – не устраивали вечеринок у бассейна или барбекю и не собирались по субботним или любым другим вечерам, чтобы отправиться в один из восьмидесяти с лишним афинских баров. По прошествии учебного года единственным человеком во всем комплексе, который называл ее по имени, была Бэйли, местная уборщица. Бэйли было прозвищем.

Но, как оказалось, Анна беспокоилась не о тех людях. Ни полиция штата Вермонт, недоумевавшая, почему Роза Паркер так и не вернулась домой после трагического происшествия с ее матерью, ни гвардия штата Джорджия, ни один из тех услужливых людей, с которыми она пересеклась в округе Рэбан, после пожара в палатке среди ночи, – никто из тех, кого она ожидала, не пришел искать ее. Вместо них проявился единственный оставшийся в живых член ее семьи, возникший однажды зимним днем на улице возле самых «Афинских садов». Эван сидел в своем старом «субару», и когда они встретились глазами, трудно было сказать, кто из них оказался шокирован больше. Но она первой бросилась наутек, повернув обратно в центр города, миновала несколько кварталов и, наконец, нашла убежище в мотеле рядом с ветеринарным колледжем. Она оставалась там несколько дней, прокрадываясь обратно среди ночи, чтобы посмотреть, на месте ли его машина, и пытаясь понять, удалось ли ему проникнуть в ее квартиру. Насколько она могла судить, он уехал, так и не сделав этого, ведь он не мог оставаться в Джорджии бесконечно, бросив свою таверну в Ратленде. Но он ее узнал. В этом сомнений быть не могло. Он знал, что она жива. Из чего вытекало, что он должен был знать или, по крайней мере, подозревать, что ее дочери в живых не было, и что Роза Паркер, поступившая в Университет Джорджии – УД, была не той Розой Паркер, что уехала из Вермонта.

С того дня она стала очень внимательно (пусть и удаленно) следить за Эваном Паркером, и вскоре в его социальных сетях начал вырисовываться новый, внушающий тревогу персонаж: начинающий писатель, участник книжных групп в Фейсбуке[351] и литературных мероприятий в Центральном Вермонте и, наконец, студент колледжа Рипли. Он попадался ей на фотографиях его однокурсников: ухмыляющийся, на скамейке для пикника, вальяжно обхватывающий за плечи симпатичную женщину или сидящий с другими людьми за длинным столом, изображая интерес к чужому творчеству. Все это ее озадачивало. Пожалуй, единственное, что было ей ясно в этом внезапном желании Эвана стать писателем, так это его небескорыстность.

После того, как очная часть курса Рипли закончилась, его писательские притязания никуда не делись, а, напротив, получили развитие. Кто-то создал открытую группу в Фейсбуке[352] («Писатели Рипли»), и Эван тут же в нее вступил, хотя в обсуждениях почти не участвовал и никак не показывал, что Рипли укрепил его веру в себя, придал нужный импульс или хоть как-то обогатил его сомнительное «призвание». Иногда он лайкал чей-нибудь рассказ или обращение к агенту, не вызвавшее однозначного отказа, но сам никогда ничего не постил.

А затем, всего за несколько недель до окончания ее осеннего семестра в Университете Джорджии, случилось кое-что, насторожившее ее. Очень насторожившее.

«Кто-нибудь может дать мне совет насчет моего писательского блока? – написала одна соплежуйка на форуме сообщества. – Бывает, целыми днями сижу и ничего не получается. Любые предложения приветствуются, только, пожалуйста, без ароматерапии! Я чувствительна к запахам».

И тогда, среди типичной галиматьи о медитации, утренних пробежках, следовании режиму и зеленом чае, возник этот бесценный перл несравненного гуру от литературы, Эвана Паркера:

«Я на самом деле как-то не сталкивался с такой проблемой. Мой роман идет полным ходом. Если уж начистоту, я даже сомневаюсь, существует ли вообще писательский блок. Нам что, обязательно выдумывать какой-то недуг, чтобы оправдать тот факт, что работа не идет? Просто мое мнение».

Просто мое мнение. Как будто его мнение могло хоть что-то значить.

Но что действительно лишило ее покоя, так это слова «мой роман». Это подразумевало, что Эван – этот отрицатель писательского блока, не говоря о всевозможных способах его преодоления, – без особых усилий заполнял страницу за страницей в Западном Ратленде, штат Вермонт, находя время между своей таверной и собраниями анонимных наркоманов, которые он все еще вроде как посещал, если верить его ежегодным заявлениям о своей трезвости. Неужели ее брат на самом деле являл собой пример того дурацкого кредо с сайта магистерской программы Рипли, гласящего, что у каждого свой уникальный голос и история, которую никто другой не расскажет? Неужели он и вправду повелся? Из чего следовало, что… он действительно по-честному занимался своим писательством? А если так, что же могло сподвигнуть его просиживать часами за компьютером и заполнять реальные страницы реальными словами? Могло ли случиться, что его новообретенная писательская этика вкупе с иммунитетом к писательскому