Война и общество - Синиша Малешевич

насильственного процесса, которым является суперстратификация. С точки зрения Рюстова, расцвет западной «высокой культуры» в древнегреческом мире стал первым существенным разрывом цикла завоеваний и суперстратификации, поскольку греческий полис обеспечивал баланс между общинной жизнью и индивидуальной свободой в условиях относительно слабого государства. По его мнению, любая попытка укрепить государство и наделить правителей полномочиями сверх необходимого минимума приводит к возникновению того, что он называет «феодальным» порядком, который вновь задействует суперстратификацию в ущерб человеческой свободе и общинной солидарности. Исходя из этого понимания, он выделяет в европейской истории различные эпизоды восстановления «феодальных» социальных отношений, что влекло за собой потерю индивидуальной свободы. Эти эпизоды включают в себя атаку Реформации на церковную иерархию, следствием которой стала сакрализация политики, так же как Контрреформация привела к теологическому абсолютизму, проложившему путь к авторитарной и в конечном итоге тоталитарной политике. Аналогичным образом колониальная и имперская экспансия европейских государств открыла двери для наступления новых периодов суперстратификации, поскольку рабство и завоевание новых территорий спровоцировали возвращение на Западе феодальных тенденций.

Итальянская теория элит

Вильфредо Парето и Гаэтано Моска хорошо известны как ключевые представители теории элит в социологии, однако их анализу войны и насилия уделяется не так много внимания. Оба они интерпретируют историю с точки зрения вечного господства организованного меньшинства над неорганизованным большинством, а также подчеркивают незаменимую роль насилия в этом процессе. Более конкретно, они оба выделяют два основных и сопутствующих компонента, обеспечивающих господство элиты во всех социальных и политических порядках, – идеологию и силу.

Согласно теории циркуляции элит Парето (Pareto, 1935), приход в упадок власти старых правителей уравновешивается появлением новой элиты из рядовой массы, что превращает историю в постоянное расширение «кладбища аристократий». Однако любая элита, независимо от ее происхождения, чтобы получить власть и удержаться у нее, должна опираться на идеологическую гегемонию («деривации») и тем более на силу. Признавая важность роли насилия в социальных изменениях, он проводит различие между насилием и силой: «Насилие… не следует путать с силой. Достаточно часто можно наблюдать случаи, когда люди и классы, потерявшие силу, чтобы сохранить свою власть, становятся все более и более ненавистными из-за своих вспышек беспорядочного насилия. Сильный человек наносит удар только тогда, когда это абсолютно необходимо, и в этом случае его ничто не останавливает. Траян был сильным, но не жестоким, в то время как Калигула был жестоким, но не сильным» (Pareto, 1973 [1902]: 79). Следовательно, сила рассматривается как основа успешного правления как внутри конкретного общества, так и по отношению к другим обществам. По мнению Парето, расточительность и распущенность правящей элиты неизбежно ведут к ее насильственному свержению новыми элитами, а неспособность защитить свое государство, скорее всего, закончится его завоеванием другим государством. Первый случай он иллюстрирует итогами Французской революции: «Нож гильотины незаметно точился, пока в конце XVIII века правящие классы Франции были поглощены развитием своей “утонченности”. Это праздное и легкомысленное общество, паразитирующее за счет страны, разглагольствовало во время своих изысканных званых вечеров об избавлении мира от суеверий и крахе инфантилизма, не подозревая о том, что вскоре само будет разрушено» (Pareto, 1973: 81). Второй случай еще более распространен, поскольку «на земном шаре, пожалуй, нет ни пяди земли, которая не была бы в то или иное время завоевана мечом». В этом контексте Парето описывает колониальную политику не иначе как насилие, закамуфлированное под «цивилизаторские миссии» и «гуманитарные чувства». По его словам, борьба за Африку и контроль над Китаем осуществляются и поддерживаются с помощью грубой силы и могут быть остановлены только силой.

Помимо этого, Парето считал, что идеологию не следует противопоставлять насилию, поскольку она является лишь средством достижения силы. Косвенно вторя Веберу, Парето утверждает, что «для того, чтобы право или закон признавались в обществе, необходима сила», поскольку и законы, и права возникают благодаря силе, а значит, «именно силой создаются социальные институты, и именно силой они поддерживаются» (Pareto, 1973: 80–1).

Общая аргументация Моски схожа с идеями Парето, поскольку он также считал силу главным элементом социального развития и сохранения власти меньшинства. По его словам, «История учит, что класс, владеющий копьем или мушкетом, регулярно навязывает свои правила классу, который орудует лопатой или толкает челнок» (Mosca, 1939: 228). Однако его теория в гораздо большей степени сосредоточена на организационных и институциональных механизмах, обеспечивающих господство организованного меньшинства над неорганизованным большинством. Это особенно очевидно в проведенном Моской анализе военной политики, где он утверждает, что рождение и расширение современного государства коренятся в процессах постепенной централизации власти и расширения бюрократической организации в двух ключевых сферах – военной (эффективный контроль над армией) и финансовой (эффективный контроль над деньгами).

В своей книге «Правящий класс» (Mosca, 1939: 222–43) он проводит сравнительный исторический анализ военных организаций, чтобы показать, что ни формирование армии на профессиональной основе, ни всеобщая воинская повинность не могут предотвратить правление меньшинства. Опора на модель призыва на военную службу, при которой все граждане являются солдатами и для которой характерен недостаток «профессиональных специалистов по военному делу», скорее всего, приведет к тому, что «в момент опасности солдат в армии не окажется вообще» и такая армия будет легко побеждена меньшей по численности, но лучше организованной армией противника, после чего победитель будет диктовать свои правила завоеванному обществу. Использование модели профессиональной армии создает другую проблему: «В [современном] бюрократическом государстве… постоянная армия вбирает в себя все воинствующие элементы, и, обладая способностью легко и быстро подчиниться единому импульсу, ей легко диктовать свои условия остальному обществу» (Mosca, 1939: 228).

Таким образом, военная мощь требует соблюдения хрупкого баланса и разделения власти между экономическим, военным и политическим правящими классами, чтобы не допустить сползания к военному правлению. Более того, при использовании любой модели формирования армии ее эффективность отчасти основывается на жесткой иерархической структуре, которая позволяет успешно разделять обязанности между офицерским меньшинством («обычно набираемым из политически доминирующих слоев общества») и большинством, состоящим в основном из послушных «рядовых и старшин». Несмотря на то, что, как отмечает Моска, это разграничение весьма условно, оно тем не менее присутствовало во всех организованных и успешных регулярных армиях на протяжении всей истории, начиная с Древнего Египта, времен мандаринов в Китае и заканчивая современными армиями. Без строгой социальной иерархии невозможно добиться военной эффективности, а значит, и выиграть войну.

Рассматривая человека как существо, в первую очередь ориентированное на конфликты, Моска, как и Парето, пессимистично оценивает перспективы мира без войн. По его мнению, конфликты никогда не исчезают, а лишь перемещаются из одной сферы в другую: «Всегда будет существовать конфликт интересов и желание добиться своего