Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Но Дина обратного не сказала.
Да он в обратное и не поверил бы.
Он казался себе довольно матёрым. Глядел слишком в корень, чтобы судьба таким образом его пощадила: заставила ум довериться спасительной философии. И всё же он сомневался…
Тётка на самом деле Дине ничего не рассказывала, и он допытывался, как Дина узнала правду (с помощью этого слова они избегали произносить саму правду, то есть называть факт своим именем), – как узнала и как она может вообще утверждать, когда можно лишь подозревать, пусть даже имея доказательства на все девяносто девять процентов, ведь если есть хоть один процент сомнения, то это уже – сомнение. На то оно и со-мне-ние!
На это Дина со сдержанным возбуждением отвечала:
– Не бойся, не родимые пятна на твоём теле выискивала. И не в нраве дело… Когда я стала подозревать, то поехала к маминой институтской подруге. Она как-то была у нас дома, когда мне было лет десять. Тогда она работала в РОНО, хотела устроить меня в английскую школу. Я поехала в РОНО. Я боялась… Но там она уже не работала. Всё же я нашла её. Зовут Лена, помнишь такую? Она рассказала, что у мамы был парень. Видный, но очень молодой. Она назвала твоё имя… Ну и вот… Врачи запретили делать аборт. Дело в том, – здесь Дина сделала паузу, – что рожать она не хотела… – При этом посмотрела на Шмакова с невольным сочувствием, в глазах можно было прочесть недосказанное: она тебя вряд ли любила.
Он заметил, что тут Дина держит его сторону: вспоминая просто о матери, называет её «мама», а когда воспоминание касается обоих, то есть матери и Шмакова, то вскользь и холодновато произносит «она».
«Жалеет меня? Ревнует?.. – думал Шмаков. – Ведь это комплекс Электры..»
Порой ему казалось, что Дина невменяема: так странны были её поступки. Он в свою очередь старался быть ровным, умиротворённо говорил:
– Дина, ведь ты всё узнала раньше меня. Лучше бы бросила. Всё же легче…
Сидя в кресле, она не спускала с него ласково-насмешливого взгляда.
– Мой любимый…
«Кто – любимый? – невольно мелькало у него в голове, – отец или…»
Боялся глядеть ей в глаза, зная, что увидит там дочерние глаза любовницы.
– В таких случаях, наверное, вешаются…
– Милый…
Он содрогнулся.
Теперь лицо её было исполнено покоя и глубинной нежности.
«Этого не может быть, – думал он. – Уж в том, что она не беременна, я уверен».
Вдруг она говорила:
– А может, ты должен радоваться?.. Может, Бог в моём лице вернул тебе и первую любовь, и дочь. Ты ведь столько лет страдал. Может, Бог тебе задолжал…
При этих словах видела его склонённую как бы в поздней догадке голову, серый затылок, и скорей продолжала:
– Природа давно жила так! Взять древних людей, животных, чьими представителями являемся мы…
– Но ведь я – не животное и не неандерталец! – кричал он.
– Звери не понимают, а мы тоже не знали, – сказала она. – Ну, пойми, какой ты мне отец!..
«Если говорить об условностях, – проносилось у него в голове, – воспитал ли я её, привился ли настоящим родственником, вызываю какие-нибудь воспоминания? Как, например, старый дом, сад. Кто я? Родил ли я в её душе великую магию уважения, страха, дочерней любви и стыда? Если говорить языком науки, я только самец, обронил каплю бренного своего вещества…»
В другой раз, будучи в весёлом расположении духа, Дина лепетала:
– А мне нравится, что ты мой отец. Как здорово, что ты мой папочка! Если вдруг скажут, что случилась ошибка, то это будет для меня ударом. Теперь я не одна. Как ты не можешь понять!.. Вот смотри: я даже у тебя поправилась, – Дина с удовольствием погладила своё бедро. – Здорово!? Я так страдала, что была худая…
– Ты будешь и муж и отец, – продолжала она, будто играла в куклы. – Это же здорово! И потом: меня никто не будет любить, как ты. Беречь, как ты… Понимаешь, – теперь она посмотрела на него пристально, – я не чувствую в тебе отца в том смысле, как это чувствуют твои – нормальные – детки.
«Если бы она пожила со мной в качестве дочери хотя бы год, – думал он, – научилась бы уважать меня, благоговеть, то дочерние чувства, возможно, определились бы…
– Но тот учебный год я проболела, – одновременно звучали её слова. – Пришла в класс, растерянная, заглядываю в чужие тетради, ничего не пойму.
«Да и кто я, – я сам не знаю. Школу жизни тоже прошел заочно…» – думал Шмаков. Порой он на самом деле сомневался: а правильно ли ведёт себя в общественном месте, говорит, двигается, держит ложку, не поднимут ли его на смех.
Иногда в его лице отображалось смятение, он становился жалок, сутул, – и в это время, глядя на него, Дина чувствовала что-то дочернее, даже родственное превосходство, силу и власть, – ту власть, какую обретают взрослые дети, видя, что родичи постарели и обезволили.
Вот Дина улыбнулась и поднялась с кресла. Поправила скатерть, попятилась и стала усаживаться наугад, – и опять, как и в прошлый раз, глянула на него с мягкой растерянностью… И только теперь он вспомнил: так же, глядя на собеседника, вставала, что-нибудь поправляла и садилась обратно – с опаской, словно боялась угодить мимо, его родная мать…
– Как хочешь, я тебе только отец! – говорил он. – Начиталась дурных книг, чешешь, как по писанному… Вы, нынешние демократы, – вам легче: вы и розовые, и голубые и, кажется, радуетесь этому. Когда читаешь газету, думается, что их защищают потому, что оправдывают свою сексуальную ориентацию. А вообще… Ты просто не знала других мужчин, вот и привязалась ко мне. Тебе нужно выйти замуж.
– Ага, испортил, а теперь замуж хочешь сплавить! Как крепостную!..
Она была на самом деле авантюристка, и он боялся за неё.
Дина по-прежнему приезжала к нему, и он не мог запретить. Она паясничала и хитрила. Гладила его «как отца», просила поцеловать
