Духолов - Виктор Ступников

class="p1">В проёме встали двое, и сразу за ними в амбар вломился белый луч магического фонаря размером с дыню, в руке тощего, суетливого парня. Луч заметался по стенам, по балкам, по полу, выжигая все тени разом. Дух вздрогнул всем телом, оторвался от мёда и метнулся под пол, в первую же щель, мигнув напоследок медовой искрой.

Да что ж такое-то, а!

Здоровяк впереди шагнул через порог, и его сапог опустился ровно в мой мучной круг. Белая линия размазалась в кашу.

Я остался сидеть на корточках посреди растоптанной муки, с осиновой плошкой в теперь пустой ловушке, а затем поднял голову.

Двое взрослых смотрели на меня сверху вниз. Здоровяк лет тридцати с небольшим, в кожаном фартуке, перетянутом крест-накрест ремнями, на которых болтались пустые деревянные плашки. Лицо обветренное, спокойное, без злости. Тощий с фонарём немного мельче и явно моложе, остроносый, с быстрыми бегающими глазами.

— Это ещё что такое, Шило? — медленно проговорил здоровяк, разглядывая меня, муку, плошку.

— Доброе утро, — сказал я. — Похоже, мы пришли за одним и тем же.

Тощий хохотнул и опустил фонарь. Свет упал мне на лицо.

— А я его знаю, Гридень, — он ткнул в меня пальцем. — Это Велесов щенок. Подмастерье, который по крышам скачет.

Гридень посмотрел на меня внимательнее. Перевёл взгляд на плошку и руну, а затем на размазанный круг муки под своим сапогом.

— Подмастерье, значит, — сказал он. — А разрешение на самостоятельную ловлю у тебя есть?

Горло у меня перехватило. Я знал, к чему он ведёт.

— Нет разрешения, — сказал тощий с удовольствием, будто сам читал её отсутствие у меня на лбу. — Откуда у подмастерья разрешение. Это значит что, Гридень?

— Это значит, мальчик ловит сам, без мастера, на чужой территории, под наш контракт, — ровно проговорил здоровяк. — А штрафуют за такое кого? Не мальчика. Мастера штрафуют.

Шило подошёл к моей ловушке и протянул ладонь.

— А это я конфискую, — поднял он мою плошку с Якорем.

Драться с двумя взрослыми ловчими с разрешениями было нельзя. Бежать тоже было нельзя, они знали, чей я подмастерье. Да что там, где лавка Велеса находится, знал любой в Щепках.

Тощий повертел плошку в пальцах, поднёс к фонарю, рассмотрел руну.

— Осина, — фыркнул он. — На осине режет, молодо-зелено. Дешёвка. И руна кривовата, гляди, грань вот тут гуляет.

Грань не гуляла. Я резал её сам, вчера вечером, по волокну, и она была чище, чем всё, что этот тощий вырезал в своей жизни. Но я промолчал.

Лавка и без того была в долгах. Это не выговор и не запись в реестре. Это лишние монеты, которых нет, и которые добьют лавку.

Где-то под рёбрами проснулся мой внутренний голос. Тот, кем я был пятьдесят шесть лет в прошлой жизни. Мысленно сел в продавленное кресло, поправил очки и тихо сказал: вот так оно и бывает, мальчик. Делаешь всё чисто, а платят за тебя другие.

Я задавил самокопания в зародыше и поднял глаза.

Шило всё ещё крутил мою плошку и ждал, когда я начну оправдываться.

Оправдываться я не стал. Вместо этого опустил взгляд на пояс Гридня и посчитал.

Три плашки и все три пустые — индикаторы в центре не светились. За утро двое ловчих обошли не один амбар: грязь на сапогах Гридня и запавший бок выдавали пару узких лазов. И не поймали ничего.

Гридень тронул крайнюю плашку большим пальцем. Не нарочно, просто рука потянулась, как тянется язык к больному зубу.

— А скажи мне, Шило, — проговорил я, не вставая с корточек. — На сколько амбаров у вас контракт?

Тощий дёрнулся. Глаза его метнулись к Гридню, потом к двери.

— Тебе какое дело, — буркнул он.

— Да никакого. Просто думаю вслух, — я выпрямился, медленно, держа руки на виду. — Хозяин восточных складов нанял вас вычистить амбары от лишних духов. Утро на исходе, а у вас на двоих ни одного духа. И если контракт у вас обычный, с авансом, то к вечеру, когда хозяин спросит улов, возвращать его придётся из своего кармана.

Гридень молчал. Лицо у него не дрогнуло, но палец на плашке замер.

— Складно поёшь, — сказал он наконец.

— Вот эта штука вас и топит, — невозмутимо продолжил я и кивнул на белый фонарь в руке Шила. — Амбарные духи боятся резкого белого света. Они уходят под пол и замирают, как мыши в спячке. Вы прошли амбары, посветили, духи зарылись. Вы их не выловили, вы их спрятали поглубже.

Шило открыл рот, чтобы огрызнуться, и закрыл. Гридень опустил взгляд на свои пустые плашки и долго на них смотрел.

В амбаре стало очень тихо. Где-то под полом снова заскреблась мышь.

— Допустим, — сказал Гридень. — И что ты хочешь этим сказать, умник?

Я перевёл дыхание. Сердце колотилось ровно и быстро, но голова работала холодно, по-старому, как в дни, когда нужно было уговорить лесника не сносить гнездо.

— Я наловлю вам духов. Прямо сейчас, здесь, вашими плашками. Улов будет, что надо. Хозяин склада доволен, вы получаете оплату. Взамен вы забываете, что видели тут какого-то подмастерья, и возвращаете мне плошку.

— С чего нам тебе верить? — Шило сжал мою осиновую плошку крепче.

Я посмотрел на него и улыбнулся.

— Верить мне не надо, но у вас сейчас два пути. Первый: уходите отсюда с полными плошками и довольным хозяином. Второй: уходите с пустыми руками, а я иду к Велесу и говорю, что двое ловчих попортили инвентарь мастерской. Плошка с руной Якоря — собственность мастера, и Велес подаст заявление в магистрат. И там уже будут разбираться, кто у кого что отнял на чужом амбаре. Вам оно надо, господа хорошие?

Здоровяк хмыкнул, провёл ладонью по лицу. Усталость на нём проступила разом, будто я её этим вопросом вытащил наружу.

— Ладно, но сперва духи, — сказал он.

Я выдохнул.

— Тогда первое. Погасите фонарь и встаньте у стены, оба. И не двигайтесь, пока я не скажу.

Шило фыркнул, но Гридень глянул на него, и тощий послушно щёлкнул заслонкой. Белый луч умер. Амбар снова налился пыльным полумраком, и косые полосы света из щелей в крыше легли на пол, как раньше.

Из сумки я достал три дубовые дощечки, каждая с вырезанным по центру Якорем, и разложил их веером по утоптанной земле, шагах в трёх одна от другой. Теперь нужна была приманка, и разная.

— Чего ты там копаешься, — буркнул Шило от стены.

— Тише, — сказал я, не оборачиваясь.

Дальше пошла работа, которую я любил больше всего. На первую дощечку капнул мёда и положил половину сушёного абрикоса. На вторую