Духолов - Виктор Ступников

раскрошил сухарь и тоже мазнул мёдом, втёр его в крошки пальцем. На третью только яблоко, политое сверху. Три разные приманки на три разных духа.

Гридень за моей спиной шевельнулся.

— Зачем по-разному? Дух один, приманка одна.

— Дух один, да приходит не один, — я опустил последнюю дощечку и выпрямил спину. — Поставишь три одинаковых блюда, и второй с третьим учуют подвох. Духи не дураки. Чуют, когда их зовут слишком навязчиво. Это как стая чирков на воде: одна птица вскинулась, и снялись все разом.

Гридень с Шилом замерли у дальней стены, но я слышал, как тощий переминается с ноги на ногу.

— И меньше топчитесь, — сказал я через плечо. — Всех духов распугаете.

Шило замер.

Я отступил от дощечек и снова опустился на корточки в стороне, где тень от балки ложилась гуще. Слышно было только их дыхание да мышиную возню под полом.

Выровнял дыхание, сделал его длинным и тихим, опустил плечи. В охоте главное не приманка и не ловушка. Главное — научиться исчезать.

Прошло несколько минут, и щель в полу пропустила первое медовое пятнышко.

Маленькое, с горошину, бледнее того старого. Молодой дух втёк в амбар, помедлил у балки и потянулся вниз, к запаху. Усики его тронули воздух, нащупали сухарь с мёдом. Пятно осело на вторую дощечку и присосалось.

Пойман.

Дух дрогнул, попробовал подняться и не смог. Руна затянула его в дерево мягко, без сопротивления, как затягивает вода брошенный камень. На дощечке в самом центре Якоря остался светиться маленький медовый шарик, как индикатор того что внутри есть дух.

— Один, — шепнул я.

Шило у стены подался вперёд, и я не глядя поднял ладонь. Тощий замер.

Второй пришёл скоро, через щель пониже. Этот сразу метнулся к яблоку, жадный, неосторожный. Я взял его так же, щепотью. Третий помедлил дольше, покружил под потолком, спустился, поднялся снова, и я не торопил его, ждал, дышал ровно, пока он сам не выбрал первую дощечку с абрикосом.

Пойман. Пойман.

Старого крупного духа всё не было. Я скосил глаза к дальней щели, через которую тот ушёл под пол, и не увидел медового света. Сидит ещё, отлёживается. Оно и к лучшему. Этого я возьму себе, позже, своей плошкой. Сам поймаю, жалко такого отдавать.

Три дощечки светились ровными кружками на земляном полу. Я поднялся, размял затёкшие пальцы и обернулся к ловчим.

— Давайте плашки.

Гридень отцепил все три от пояса и шагнул ко мне, осторожно ступая мимо дощечек. Я взял первую, поднёс к первому Якорю. В центре светящегося кружка дрожала крохотная горошина самого духа, вокруг которого расплылось медовое тело. Большим и указательным пальцем я подцепил её, отделил от руны коротким движением, будто снимаю клеща, и тут же опустил в отверстие плашки. Дерево вспыхнуло изнутри. Дух внутри развернулся обратно в полное тело, медовый шар закрутился, толкнулся в стенки и затих.

Я протянул плашку Гридню.

Он принял её обеими руками. Поднёс к лицу, повернул так и эдак, глядя на тёплое свечение внутри. Что-то в его обветренном лице сдвинулось. Так смотрят на деньги, которых не ждали к вечеру.

— Гляди-ка, — выдохнул он.

— Вторая, — сказал я и протянул руку.

Он отдал мне две оставшиеся плашку сразу, торопливо. Я пересадил духов один за другим, тем же движением щепотью, и оба раза стекло вспыхивало и наливалось медовым теплом. Гридень принял их так же бережно, как первую, развесил по поясу. Теперь три палшки на нём светились, и он то и дело косился на них, будто проверял, не приснилось ли.

Шило стоял в стороне и молчал. Фонарь свой он опустил к самой земле.

Гридень сунул руку за пазуху, порылся и вытащил серебряную монету. Шагнул ко мне и положил её на ладонь, сверху прижал своим заскорузлым пальцем.

— За работу, — сказал он. — Чисто сделал.

Я покачал головой.

— Деньги оставь себе, мне другое нужно.

Гридень нахмурился, не убирая монеты.

— Чего тебе?

— У восточных складов есть ряд амбаров со стороны переулка кожевников, — я кивнул в ту сторону. — По утрам, до полудня, вы туда не суётесь. Это моё. Хозяину скажете, что та сторона чистая, лишних духов нет.

Шило у стены дёрнул головой.

— Ишь чего захотел. Да тут лучшие амбары как раз…

— До полудня, — перебил его Гридень, глядя на меня. — После полудня сторона наша. И только до конца месяца. Дальше как контракт ляжет.

Я прикинул. До конца месяца чистого хода по восточным амбарам мне хватало с лихвой. К тому времени Густав получит свой оберег, а у меня будет постоянный угол для ловли, о котором никто из ловчих не знает.

— По рукам, — сказал я.

Гридень убрал монету за пазуху, помолчал, потом коротко кивнул, будто ставил печать. Повернулся к двери.

— Шило. Уходим.

Тощий шагнул к выходу, потом задержался. Сунул руку за ремень, вытащил мою осиновую плошку и протянул её мне, держа за самый край.

— До полудня, щенок, — процедил он, не разжимая пальцев лишнюю секунду. — И ни минутой дольше. Я проверю.

— Спасибо, — сказал я, забирая плошку.

Шило буркнул что-то в нос и пошёл следом за Гриднем. Дверь амбара закрылась, на этот раз тихо, и косые полосы света снова легли на пол ровно.

Я убрал три дощечки обратно в сумку, расчистил мучной круг подошвой и насыпал свежий. Поставил осиновую плошку, ту самую, что вернул Шило, капнул в Якорь мёда, положил ломтик яблока и отошёл к балке.

Старый дух вышел через час, когда солнце дотянулось лучом почти до самого круга. Осторожный, как селезень, переживший три охоты, он долго висел у балки, оглядываясь, и я взял его тем единственным, что у меня против такого было, — неподвижностью.

Пойман Дух Зернового Тепла (Эхо). Зрелый.

— Попался, дружище. Вот теперь, — улыбнулся я, поднимая плошку, — будет тебе оберег, Густав. Отличный оберег будет.

Дерево потеплело у меня в ладони, будто я взял кружку с горячим чаем, и внутри я ощутил мягкую пульсацию. Дух привязался к ловушке и был готов к переноске.

Я потянулся всем телом. Спина после долгой погони и падений отозвалась только лёгким гулом, колени даже не вспомнили о себе. В прошлом теле я после такого утра неделю глотал бы ибупрофен.

Совсем недавно я был пятидесятишестилетним мужиком с больными коленями, седой бородой и диссертацией по миграционным маршрутам овсянки-ремеза, которую уже никто не читал. Как я оказался в теле голодного парня из трущоб и с золотыми буквами перед глазами, я до сих пор не понимал. И, честно говоря, не слишком усердно пытался понять.

Здесь было тепло,