По зову сердца - Петр Григорьевич Куракин

и Артемка шел не спеша, старательно обходя лужи. Этот проспект он помнил смутно. Где-то здесь надо было свернуть, чтобы попасть на Безбородкинский, но где именно, он не знал и собирался спросить кого-нибудь из прохожих. Пока же он безразлично рассматривал вывески, волнуясь от ожидания того момента, когда увидит знакомый дом, лесенку в заветную комнатку, где когда-то жил с отцом.

Внимание Артемки привлек приклеенный на стену лист бумаги. Он подошел и стал читать. Сразу на него пахнуло свежим ветром, предчувствием больших событий.

На листе бумаги печатным шрифтом было написано:

«К пролетариату Петрограда!

С каждым днем жизнь становится труднее... Война, кроме миллионов убитых, несет и другие беды: продовольственный кризис и связанную с ним дороговизну. Страшный призрак «царь-голода» угрожающе надвигается на нас. Довольно терпеть и молчать! Чтобы устранить дороговизну и спастись от надвигающегося голода, вы должны бороться против войны, против всей системы насилия и хищничества...»

Артем любовно расправил загнувшийся угол листовки. Для него эта листовка была радостной неожиданностью. Там, в Вологде, Дубец прятал прокламации, доверял их только самым верным людям, а здесь она висела на видном месте, и любой мог ее прочитать.

Он так увлекся чтением, что даже не заметил, как подошел к нему незнакомый человек и, прочтя текст, горестно покачал головой:

— Ай-яй-яй!.. Как же это они посмели? Это про власть-то, про царя самого! Вы как думаете, молодой человек?

— Ничего я не думаю, — буркнул Артемка.

— И напрасно, напрасно. Вы что же, живете здесь?

— Нет, не живу.

— Мы вроде бы знакомы. Я на Сампсониевском живу. Не встречались?

— Нет, не встречались.

Незнакомец — щуплый человечек с маленькими, беспокойными глазами — оглянулся, вздохнул и взял Артема за рукав шинели. Рука неожиданно оказалась цепкой и крепкой.

— Ну, тогда пойдем. Может, расскажешь чего-нибудь интересное. Я ведь видел, как ты наклеивал прокламацию.

Не понимая, зачем он это делает, Артемка сделал попытку вырваться, но, увидев черный ствол нагана, смотревший ему в лицо, притих. Незнакомец насмешливо протянул:

— Ишь ты, прыткий какой! А ну, не будем бегать...

Убегать было действительно бесполезно. Человек ногтями сорвал со стены прокламацию, наклеенную наспех, и снова так же насмешливо сказал:

— Не та фирма... Пошли!

Артемка понял, что это шпик. Так глупо попасться лишь за то, что остановился прочитать и расправил плохо наклеенную на стене листовку. Конечно, его освободят, когда он скажет, что остановился случайно, шел по своим делам и ничего не знает. Да, но куда он шел? А фамилия как? Этого он сказать не может. Надо сказать, что шел домой, на квартиру Рогожина.

Внешне он старался казаться спокойным, даже равнодушным. Успокоился и шпик, хотя все еще держал руку в кармане, куда сунул наган и обрывки прокламации.

Никто из прохожих, попадавшихся навстречу, не обращал внимания ни на паренька в серой солдатской шинелишке, ни на мужчину в просторном драповом пальто.

* * *

Из полиции Артемка вернулся поздно. Встревоженная Надежда накинулась на него с упреками, что он бегает бог знает где, а Митенька беспокоится и до сих пор не спит.

— Велел зайти к нему, как придешь.

Артем рассказал Рогожину, как его допрашивали в участке. Рогожин слушал отвернувшись. Ему неприятен был этот разговор.

— Ладно, что все обошлось, — оборвал он Артема. — У тебя тут гость был. Вон, посмотри на столе.

На столе лежал клочок бумаги с адресом: Литейный проспект, 7, квартира 16, Щербатов. Эту фамилию еще в Вологде дал Дубец и велел зайти к нему насчет работы.

— Он назвался твоим родственником, — сказал Рогожин. — Просил приехать завтра вечером. А сейчас иди спать.

Еще и еще раз прочитал мальчик клочок бумаги. «Щербатов! Конечно, это тот, о котором говорил Дубец. Но как он узнал, что я приехал? Наверное, Дубец ему написал. Может, Дубец и Рогожина просил приютить меня на первых порах», — думал Артемка, собираясь спать. Но сна не было. Тогда он вынул из-под подушки томик Горького, который еще днем взял у Рогожина.

Артемка впервые читал такое. С замиранием сердца прочел он «Песню о Буревестнике». Перечитал еще раз. Заучив ее почти наизусть, он отложил книгу и задумался: «А ведь этот Горький написал свою песню о революционерах-большевиках. Большевик, он и есть «Буревестник». Значит, мой отец тоже «Буревестник». «Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и морем гордо реет Буревестник...»

Утром Артем принес Рогожину чай и спросил его:

— А скажите, кто этот Горький?

— Что, понравилось? — спросил Рогожин.

— Да.

— Это очень хороший писатель... Он для народа пишет.

«Значит, для нас», — подумал Артем.

— Дмитрий Алексеевич, а нет ли у вас еще книг Горького?

Рогожин подвел его к книжному шкафу и, показывая на полку, сказал:

— Будешь брать отсюда, но, когда книгу прочтешь, снова на место ставь.

* * *

На другой день под вечер Артем поехал в трамвае на Литейный. Он смотрел в окно на прохожих, и ему казалось, что вот сейчас шпик снова вынырнет из толпы. Вчерашнее событие оставило неприятный след.

Артем легко нашел нужный дом, поднялся на пятый этаж и потянул за медную ручку звонка. Прислушался. В передней звякнул колокольчик. Дверь приоткрылась, и женский голос спросил:

— Вам кого?

— Щербатова. Вот записка от него.

— А-а, — протянула женщина, — заходите. Мужа нет дома, но он велел подождать.

Она пропустила Артема в коридор, а потом распахнула дверь в комнату.

— Садитесь к окошку, там посветлей. А шинель сюда повесьте, вот гвоздик. Хотите — почитайте, чтоб не скучать. — Она протянула Артему несколько потрепанных номеров «Нивы», затем взяла со стола чашку и вышла.

Артемка осмотрелся. Единственное окно выходило как-то сбоку на проспект. В комнате было тесно. В углу стоял пузатый старенький комод, покрытый салфеткой, у стены — простой стол и несколько стульев, на окне — горшок с не знакомым ему цветком, на стене — фотографии в рамках. Одна из фотографий, очевидно, изображала хозяйку комнаты в фате и с цветами. Она стояла, положив руку на плечо мужчине. Ее лицо было печальным и напряженным. Зато мужчина («Наверно, это и есть Щербатов в молодости», — подумал Артем) выглядел веселым, пожалуй даже счастливым. Снимались они, наверное, в день свадьбы, на память.

Артем пытался представить, как же должен выглядеть сейчас Щербатов, но не мог этого сделать. Может быть, он за это время