По зову сердца - Петр Григорьевич Куракин

В прихожей раздался звонок. Взволнованный ожиданием близкой встречи, Артем посмотрел на дверь.

Щербатов вошел в комнату, на ходу расстегивая пальто. К Артему он обратился запросто, будто знал его всю жизнь и ничуть не удивился, встретив его здесь.

— Пришел! Ну, здравствуй, парень. Чего гляделки-то вылупил? Вылезут, обратно не запихнешь. Дай-ка я посмотрю на тебя. — Он подошел к Артему, повернул за плечи лицом к окну и одобрительно кивнул. — На батьку похож. Только тощий очень. Ровно скелет какой. Ну, садись, разговор будет.

Артем сел, вглядываясь в лицо Щербатова. Глаза действительно смешные. Брови лохматились над ними, а усы, тронутые сединой, от улыбки поднимались вверх...

«А ведь он тоже «Буревестник», — подумал Артем.

— Отец о тебе спрашивает, — тихо сказал Щербатов.

Артем, задохнувшись, вскочил:

— Он здесь?

— Не здесь, не здесь. В письме спрашивает. Вот ведь ты какой нервный, аж позеленел весь.

— А вы?

— Что я?

— Мне сказали... родственник... дядя...

Щербатов, усмехнувшись, протянул широкую ладонь, положил ее на плечо Артему и легонько встряхнул:

— У меня таких племяшей — вся Россия. А батьку твоего я лет десять знаю.

— Где отец? — спросил Артем, стараясь не волноваться.

— Все там же, — пожал плечами Щербатов. — Только вот друзей теперь у него стало больше. Все-таки разыскал тебя. Письмо от знакомого получил.

— От кого?

— Ну, это, брат, мое дело.

Артем покраснел. Он понял, что такие вопросы нельзя задавать.

Щербатов смотрел на Артема, и все серьезнее становилось его лицо. Смешливые глаза стали печальными, он понимал, что перед ним сидит всего-навсего семнадцатилетний паренек, не видевший родительской ласки, испивший за свою недолгую жизнь полную чашу житейских горестей, испытавший полуголодную жизнь, хвативший лиха.

— Пойдешь на завод? — спросил Щербатов. — К себе в цех возьму. Поговорю с мастером. Если какая дурь в тебе и осталась, — выбьем, так и запомни. Где завод Металлической компании, знаешь? Завтра к восьми утра подходи к проходной. Кстати, кто это такой — Рогожин? — Он снова сел, приготавливаясь к большому разговору, о котором как будто совсем забыл. Артем рассказал ему все, что знал о Рогожине, и Щербатов задумчиво провел руками по лицу.

— Удобно тебе у него оставаться?

— Не знаю. Чужое у него все какое-то.

— Да, брат ты мой. Ненадежный этот твой офицерик. Сегодня у него одна блажь, а завтра другая. А тебе надо что попрочнее... Ну ладно, чего-нибудь придумаем. Значит, до завтра. — Он крепко встряхнул Артему руку, помог надеть шинель, спросил: — Не голодаешь?

— Нет. Сейчас нет.

— Ну, не хлебом единым, говорят, бывает сыт человек. — Щербатов, хитро улыбнувшись, подтолкнул Артема к двери.

...Опять хлюпала под ногами снежная жижа. Артем шел и чувствовал, как что-то новое, неизвестное входит в его жизнь. И это новое манило, — ведь впереди были такие люди, как незнакомый еще вчера, знавший его отца и поэтому совсем близкий Щербатов.

Артем не заметил, как быстро спустились короткие январские сумерки и наступила ночь — промозглая, холодная в расплывающихся огнях редких фонарей.

Легко было идти по затихающему городу и чувствовать себя в необъяснимой связи с ним, этим городом, с его огнями, отраженными на мокрых, оледенелых мостовых, далекими звонками трамваев, еще более далекими паровозными гудками. Он впервые видел, как собирается заснуть этот холодный каменный город, такой чужой и чопорный днем и такой по-рабочему усталый вечером.

Ветер гнал тучи, и незаметно начался медленный, тяжелый снегопад. Стало светлее от мириадов снежинок, которые неслись по воздуху, падали на оледеневшие после оттепели тротуары и мостовые.

Артем потерял счет времени и уже не думал, что Рогожин и Надежда будут выговаривать ему за позднее возвращение. Ему было хорошо сейчас. Он разогрелся от быстрой ходьбы.

Шел быстро, подняв голову и подставляя улыбающееся, разгоряченное лицо навстречу летящим снежинкам. Он чувствовал себя счастливым и не задумывался, откуда у него это ощущение — скорее всего от того, что впервые за долгие годы понял, что не один в этом большом, сложном мире.

Почему он не догадался спросить адрес отца? Нет, не надо писать, — он не умеет писать грамотно, пускай сначала напишут другие. Отец... Сейчас он был ближе к нему, чем когда-либо за все эти годы.

2. На заводе

Тревожный январь 1917 года Артем встретил на новой квартире, в которой, скрываясь под фамилией Петрова, жил Лосев, — к нему Щербатов и привел Артема. Встреча с Лосевым была сердечной. Он сразу узнал Артемку.

— А, это ты, — радостно воскликнул Лосев. — Мы с ним старые знакомые, — сказал он Щербатову. — В Вологде познакомились. Он, брат, меня дважды из лап жандармов выручал.

Лосев обнял и поцеловал Артемку. А он, никогда не видевший ласки, так расчувствовался, что не мог вымолвить слова. Стоял и молчал.

— Ну, чего же ты?.. Снимай свою шинель, теперь вместе жить будем. У меня нет никого, и ты один. Вдвоем нам веселее будет. Куда его пристроим? — спросил Лосев Щербатова.

— Он уже работать начал. К Лапшину его под руку пристроил. У дяди Саши он скоро фрезеровщиком станет. Ему очень надо в рабочем котле повариться. В голове у него еще каша.

— Дядя Саша научит, да и мы ему подсобим, поставим парня на дорогу, — ответил Щербатов.

Лосев работал на «Айвазе». Утром они вместе с Артемом выходили из дома и расставались только на Выборгской.

Новая жизнь, начавшаяся так неожиданно, встреча с Лосевым и бесконечные, допоздна, разговоры с ним, прочитанные книги словно бы пробудили Артема. Так бывает с человеком после долгого сна, когда он внезапно проснется и еще долго недоумевает: как же это все получилось, где он, что с ним?

Было бы неправильно утверждать, что Артем все понимал, во всем разбирался. Многое для него оставалось непонятным. В самом деле, хотя он и прошел тяжелую школу нужды и лишений, но учился мало, читал книги без разбора, с людьми встречался в большинстве недобрыми и темными. Дубец был первым, кто ответил Артему на его вопросы. И вот в Питере — Иван Васильевич Щербатов, Лосев, Лапшин. Незаметно, но настойчиво они направляли его внимание, его мысли на сложные отношения, существовавшие в то трудное и грозное время, давали читать хорошие,