Есаул - Ник Тарасов

гнилой, свиньи через вал ходят, а воевода пьяный спит на полатях. А у тебя здесь… Порядок.

В его устах это прозвучало как высшая награда. Выше любого ордена.

— Стараемся, Карл Иванович, — ответил я сдержанно, не позволяя себе расплыться в довольной улыбке. — Жить-то хочется. А жить хорошо — хочется вдвойне.

Фон Визин хмыкнул, перенося вес на здоровую ногу.

— Жить… Это верно. Мои рейтары, кстати, уже не так рвутся в Москву. Говорят, тут кормят сытнее, чем в полку, и баня… О, эта баня, великолепно! За неё тебе отдельный поклон. Европа, конечно, просвещённая, но мыться там так и не научились толком с римских времён.

Он помолчал, глядя на степь, которая начинала темнеть.

— Вскоре выступаем, Семён. Указ есть указ. Надобно в Разряд отписать, что рубеж держится. Да и Орловский, верно, уже наговорил там лишнего — пора его россказни поправить донесением от лица служилого человека при должности.

Мне стало немного грустно. С этим немцем мы прошли через ад. Он был профи. Не задавал лишних вопросов, когда я предлагал безумные идеи вроде диверсии против вражеских пороховых запасов или «ежей». Он просто брал и делал.

— Жаль, — честно сказал я. — С вами было спокойнее.

— Спокойствие — это роскошь, есаул, — он протянул мне руку. — Вы выстояли. И не просто выстояли — вы стали крепче. Железо закалилось. Теперь главное — не дать ему заржаветь.

Мы пожали друг другу руки. Крепко. По-мужски. Без лишних сантиментов, но с тем глубоким уважением, которое рождается только под огнём.

* * *

Новые стены у нас были. Оружие — трофейное и своё — имелось (хотя запасы боеприпасов к нему оставляли желать лучшего). Люди — костяк, обросший новобранцами, которых мы с Бугаём набрали по станицам, — тоже были.

Ах да, кстати, говоря о новобранцах. Об этом стоит упомянуть.

Я, Бугай и ещё двое наших казаков, отряд рекрутеров, вернулись тогда из рейда по хуторам не с пустыми руками. Мы приволокли примерно три десятка молодых, дерзких и голодных парней. Степная «голытьба». Парни, которым нечего терять, кроме своих драных портов, но которые жаждали славы и добычи.

Среди них выделялись трое.

Первый — Игнат. Рыжий, как огонь, вертлявый, с бешеными глазами. Он был похож на молодого лисёнка, который ещё не знает страха, но уже умеет кусаться. Мы нашли его случайно на ярмарке, где тот пытался «свистнуть» уздечку. Вместо того чтобы выпороть, Бугай предложил ему работу.

Второй — Молчун. Имя своё он называть отказался, да и вообще рот открывал только «по праздникам». Здоровенный детина, почти как сам Бугай, только жилистый, посуше. Бывший бурлак, сбежавший от кабалы. Силища в нём была неимоверная, но не взрывная, а тягучая, воловья.

И третий — Сашко «Грамотей». Это я его так про себя назвал. В миру — Сашка, сын дьячка. Учился у отца при церкви грамоте да уставу, да сбежал: тяга к псалтырю оказалась слабее тяги к сабле. Читать умеет, писать, считать. Редкий человек для наших мест.

Я построил их на плацу.

— Значит так, орлы, — сказал я, прохаживаясь перед строем. — Вы пришли в Тихоновский острог. Здесь не богадельня и не шайка. Здесь служба и ратное дело. Жрать дадим, одеть — оденем, оружием обеспечим. Но спрос — шкурой. Воровать у своих — смерть. Ослушание в бою — смерть. Сбежать в карауле — смерть. Вопросы есть?

Игнат ухмыльнулся, сплевывая сквозь щербатый зуб.

— А бабы будут, батя?

Бугай, стоявший рядом как скала, не меняя выражения лица, отвесил ему такой подзатыльник, что рыжий чуть не клюнул носом землю.

— Баб в поле ищи, пустобрёх, — пророкотал десятник. — Или в остроге заслужи, когда в люди выйдешь.

— Ладно, десятник, — крякнул Игнат, почесав затылок. — Понял.

Я скрыл улыбку. Из этих вырастут волки. Если не сдохнут в первый год.

* * *

Но одной военной силой сыт не будешь. Острог требовал еды. Много еды. Запасы таяли. А зима, как известно из «Игры престолов», близко. Первые отдалённые признаки уже давали о себе знать: ночи тянули прохладой, трава грубела, рыба уходила глубже, дичь редела. Зимой не поскачешь по степи за табунами и не наловишь впрок — метель да стужа запирают людей за стенами, и тогда живёшь только тем, что успел сложить в амбары.

Мне нужна была экономика.

— Максим Трофимович, — пришел я к атаману через пару дней. — Надо торжище открывать.

Атаман оторвался от чистки пистоля и посмотрел на меня с недоумением.

— Торжище? Здесь? Семён, окстись. Мы на рубеже. Вокруг степь да волки. Кто к нам поедет?

— Хуторяне поедут, — уверенно сказал я. — Им деваться некуда. В город везти — далеко, опасно, да и пошлины там дерут. А мы тут, под боком. И защита, и сбыт.

— Чем платить будем? Казна не бездонная.

— Бартером, батя. Натуральным обменом. У нас кузня — лучшая в округе. Ерофей такие лемеха куёт — загляденье. Инструмент, подковы, гвозди. А у них — зерно, сало, мясо, шерсть. Им железо нужно позарез, а нам — жратва.

Максим почесал бороду.

— Дело говоришь. Но как их заманить? Они ж пугливые, как куропатки. Думают, мы тут сами голодаем или разбойничаем.

— А вот для этого у нас есть зазывала, — ухмыльнулся я.

— Кто? — не понял атаман.

— Белла есть. И связи.

* * *

Белла восприняла идею с энтузиазмом. Ей, деятельной натуре, сидеть в четырёх стенах и просто «хранить очаг» было скучно.

— Гонцов надо, Семён, — сказала она, раскладывая на столе карту окрестностей, которую я набросал по памяти и рассказам разведчиков. — Но не простых казаков с пиками, от которых мужики в лес разбегутся. Надо людей хватких. Я знаю, к кому подойти.

Она подняла свои связи. Через третьи руки, через бродячих торговцев, через цыганскую почту (которая работала быстрее любого интернета) весть полетела по степи.

«В Тихоновском остроге — торг. Через пять дней. Атаман турка побил, силу имеет. Обижать не будут, мзду не берут, честно меняют, по железу работают. Кто смелый — айда».

Я лично инструктировал гонцов — пару толковых парней из новых и ушлого «Грамотея» Сашку.

— Говорите четко: мы здесь власть. Мы разбили орду. Здесь безопасно. Кто приедет с добром — уедет с прибылью. Кто приедет со злом — останется в степи удобрением.

Четыре дня мы терпеливо ждали.