Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра - Алекс Стар

и я уже не понимаю, где заканчиваюсь я и начинается он. Только это пламя, которое пожирает нас обоих, и ветер, доносящий запах горных трав, и небо над нами — бесконечно синее, бесконечно высокое.

— Посмотри на меня, — командует он, и я открываю глаза. Его лицо надо мной — хищное, прекрасное, полное такой страсти и такой нежности одновременно, что моё сердце разрывается. — Я хочу видеть, как ты кончишь.

И от этих слов, от его хриплого голоса, от того, как его пальцы впиваются в мои бёдра, а его плоть пульсирует внутри меня, я взрываюсь. Оргазм накатывает волной — горячей, сокрушительной, ослепляющей. Я выкрикиваю его имя, впиваясь ногтями в его спину, и мир исчезает, растворяется в белой вспышке наслаждения. Я лечу куда-то в бесконечность, и единственное, что удерживает меня на земле, — это его тело, его руки, его губы, шепчущие моё имя.

Он следует за мной через несколько мгновений — с рыком, похожим на громовой раскат, изливаясь в меня горячей пульсацией. И потом — тишина. Только наше дыхание, тяжёлое, неровное, и стук двух сердец, бьющихся в унисон…

18

— Я подозреваю, что Луиджи опоил тебя, — говорит он, перебирая мои волосы. — Но у меня нет доказательств. И я подозреваю, что Бьянка — не просто инвестор. Она работает с ним. Они хотят завладеть моими землями, и ты стала разменной монетой в их игре.

— Так почему же ты их не прогонишь? — удивляюсь я.

— Не всё так просто, моя глупенькая девочка. В мире большого бизнеса и больших денег свои договорённости и правила. У меня контракт с компанией Луиджи, и я не могу просто так расторгнуть его. Для этого нужны веские основания. Иначе я могу потерять много. Слишком много, — грустно усмехается Сулейман.

— И что же ты придумал? — я приподнимаюсь на локте и заглядываю ему в глаза.

В глаза мужчины, чей вкус всё еще хранят мои губки.

И я снова хочу почувствовать его…

— Я объявил якобы о позорной казни, — он усмехается. — Весь аул будет на площади. И Луиджи с Бьянкой тоже. Я скажу, что ты будешь высечена и изгнана. Я хочу понаблюдать за ними. Ничто не показывает так настоящую человеческую природу, как жестокость и казни. Я-то уж знаю это. И мои люди будут следить за ними. Наблюдать. Собирать любой компромат, который только смогут найти. Но ты должна будешь сыграть свою роль до конца. Ты это сможешь? Ты ведь самая настоящая ведьма? — он смотрит на меня. И его глаза снова темнеют от неконтролируемого желания, и я снова готова взять его жизнь и его судьбу в свои руки.

— Я сделаю всё для тебя, — проглатываю я слово «любимый», так и не давая ему вырваться на свободу.

Я понимаю, что наша связь слишком преступна. Никто не должен знать об этом. Я всё ещё жена его сына. И я не знаю, как мне жить с этим.

Он поднимает меня на руки и сажает на своего вороного. Я прижимаюсь спиной к его груди, и мы скачем обратно в поместье. Впереди — спектакль, от которого зависит всё. И ставка в этой игре — не только честь и земли, но и наша любовь.

Утро начинается с гула толпы. Я стою у окна своей спальни — на этот раз дверь не заперта, но бежать мне некуда, да и незачем, — и смотрю, как на главную площадь поместья стекаются люди. Весь аул, кажется, собрался здесь: женщины в платках, мужчины в папахах, дети, которые крутятся под ногами у взрослых, и даже древние старики, которые, наверное, помнят ещё царские времена. В центре площади возвышается позорный столб, врытый в землю, с железными кольцами для рук.

Я знаю, что это всего лишь спектакль. Знаю, что Сулейман не даст меня в обиду. Но когда две служанки входят в мою комнату и начинают готовить меня к «казни», мои ладони всё равно потеют.

— Раздевайся, — командует одна из них, пожилая горянка с суровым лицом, и я подчиняюсь.

С меня снимают платье и набрасывают на плечи грубую мешковину — рубище, в каких, наверное, ходили каторжницы в позапрошлом веке. Волосы распускают по плечам, и я выгляжу как самая настоящая падшая женщина из древних легенд.

— Иди, — меня подталкивают к двери, и я выхожу на площадь под вой толпы.

Зрелище открывается то ещё. Меня ведут к позорному столбу, и люди расступаются, разглядывая меня с жадным любопытством. Кто-то улюлюкает, кто-то бросает вслед грязные словечки, а одна старуха, похожая на ведьму из сказок, плюёт мне под ноги и орёт:

— Шлюха! Опозорила род Алиевых!

Я едва сдерживаю смех. Если бы они только знали, что единственный, с кем я была, — это сам глава рода Алиевых, который сейчас восседает на возвышении, на обитом бархатом троне, с каменным лицом и наблюдает за происходящим.

Сулейман выглядит устрашающе. Он облачён в традиционную черкеску с газырями, на поясе — кинжал, на голове — папаха. Рядом с ним, по правую руку, сидит Луиджи в своём итальянском костюме, который смотрится здесь так же нелепо, как пингвин в пустыне. По левую руку — Бьянка, вся в чёрном, словно уже пришла на похороны.

Мои похороны.

Я вижу, с каким жадным любопытством пылают её глаза, словно она пришла полакомится диковинным представлением. Такое у них в Италии точно не увидишь. Наверняка её предки ходила в Колизей глазеть, как тигры и дикие медведи разрывают на куски гладиаторов.

Вот сучка.

— Жители аула! — голос Сулеймана разносится над площадью, и толпа мгновенно замолкает. — Вы все знаете, зачем мы здесь. Эта женщина, — он указывает на меня, и я опускаю голову, изображая раскаяние, — эта женщина, жена моего единственного сына, опозорила наш род. Она прелюбодействовала. Она отдалась другому мужчине в моём собственном доме.

Толпа взрывается возмущёнными криками. Я слышу, как кто-то орёт: «Смерть блуднице!», а кто-то: «Высечь её!» Краем глаза я замечаю, как Луиджи с Бьянкой обмениваются быстрыми, торжествующими взглядами.

А где же их хвалёная европейская демократия? Толерантность и равноправие полов?!

— По древнему закону гор, — продолжает Сулейман, и его голос звенит сталью, — такую женщину следует высечь у позорного столба и изгнать из рода. Но прежде чем я вынесу окончательный приговор,