Есаул - Ник Тарасов

— Вернись, — прошептала она так тихо, что услышал только я. — Только вернись, есаул ты мой.

— Я вернусь, — пообещал я. — И привезу тебе… ну, скажем, «цветочек аленькай».

— Чего? — с недоумением посмотрела она на меня.

— Ничего. Привезу твоё главное счастье — себя, — ответил я с улыбкой на все тридцать два зуба, подмигнув.

Я вскочил в седло. Гнедой всхрапнул, чувствуя дорогу.

— Бывайте, казаки! — крикнул я, поднимая руку. — Ждите с гостинцем!

— Храни Господь! — разнеслось над острогом.

— Возвращайся, есаул!

Бугай гаркнул что-то нечленораздельное, но бодрое Луке и своему лысому десятку, и двинул своего тяжёлого, мясистого жеребца, больше похожего на возового, чем на степного казацкого коня, следом за мной.

За отворёнными воротами перед нами лежала степь. А за ней, где-то далеко, за лесами и реками, ждала Москва. Златоглавая, суровая, богатая.

— Ну что, столица… — молвил я под нос. — Встречай гостей из Тихоновского, мы едем договариваться, и у нас очень веские аргументы.

* * *

Дорога до Москвы — это не прогулка по ухоженной набережной с приятным ветерком. Это бесконечная, выматывающая душу и задницу лента пыли, которая забивается в нос, в уши, скрипит на зубах и превращает твою жизнь в одно сплошное серое марево.

Мы шли уже неделю. Пейзаж менялся медленно, как слайды в старом, сломанном проекторе. Бескрайняя, дикая степь с её ковылём и сусликами постепенно уступала место перелескам, потом густым лесам, где деревья стояли стеной, словно стражники у входа в клуб. Попадались деревеньки — чёрные, покосившиеся избы, крытые соломой, тощие коровы и дети с огромными животами, глазеющие на наш вооружённый отряд как на пришествие марсиан.

Но чем ближе мы подбирались к цивилизации (хотя всё ещё было очень далеко), тем холоднее становилось у меня внутри. И дело было не в погоде.

В остроге всё было просто. Там работала логика фронта: ты полезен — ты жив. Ты придумал, как остановить понос у гарнизона? Молодец, держи лишний кусок сала. Ты взорвал турецкие пушки? Герой, вот тебе пернач. Мои оговорки, странные словечки про «дедлайны» и «менеджмент», привычка мыть руки, лепка саманных кирпичей и постройка бани с трубой — всё это списывали на контузию. Мол, Семёна в бою по голове приложили крепко, вот и чудит казак. Блаженный, но с пользой для дела. А дураков и юродивых на Руси любят, пока они не буянят.

Москва — дело другое.

Там, за краснокирпичными стенами, сидят не простые рубаки, а люди, у которых работа такая — искать крамолу. Дьяки, подьячие, сыскари. И если я там, в Разрядном приказе, брякну что-нибудь про «оптимизацию бизнес-процессов» или вдруг начну объяснять про микробов и антисептик, меня не салом угостят. В лучшем случае — отправят восвояси с пустыми руками, как дурачка некомпетентного. Но стоило кому-то донести о бесовщине — и меня вежливо, под локотки, проводят в Разбойный приказ.

А там разговор короткий. Дыба, кнут, раскалённые клещи. И вопрос: «Откуда, холоп, бесовские слова знаешь? Кто научил? Не иначе как ляхские лазутчики или сам нечистый?»

Я ехал, покачиваясь в седле, и чувствовал, как по спине, под пропотевшей рубахой, ползёт холодок. Страх физической боли я уже пережил. Но страх глупо попасться на слове и закончить жизнь в дымящемся срубе как чернокнижник — это было что-то новенькое.

На очередном привале, когда солнце уже начало проваливаться за верхушки деревьев, я, кряхтя, сполз с Гнедого. Задница была деревянной. Ноги кривыми, как у кавалериста со стажем.

Мы разбили лагерь на опушке. Рейтары фон Визина, люди привычные и дисциплинированные, быстро занялись делом: кто коней рассёдлывал, кто хворост тащил. Бугай уселся точить сабли — занятие медитативное, успокаивающее.

Я же отошёл в сторону, буркнув что-то про «нужду справить». Зашёл поглубже в кусты, где густая листва орешника скрывала меня от глаз, расстегнул портки для виду, но делать дело не спешил.

Мне нужно было тренироваться. Мне нужен был репетитор по старорусскому бюрократическому, но за неимением такового приходилось работать с зеркалом. Воображаемым.

Я закрыл глаза и представил себе дьяка. Лариона Афанасьевича…

«Что ещё за Афанасьевич?» — спросите вы.

Да дело тут вот какое. На каждом привале, на каждом переходе, пока кони жевали редкую степную траву, а люди распускали пояса и вытряхивали сапоги от песка, я вытряхивал из фон Визина Москву. Не город, а механизм. Кто там крутит шестерёнки, кто тянет за верёвочки, кто решает, будет ли в том или ином остроге порох в пороховницах, ягоды в ягодицах и вл… ну, вы поняли.

— Карл Иванович, — начинал я, подсаживаясь к нему у костра, — допустим, мы приезжаем. К кому идти? Кто вообще решает, дадут нам порох или скажут: держитесь как знаете?

Он охотно делился со мной информацией в знак уважения. Да и, видимо, давно хотел, чтобы его слушали не просто как немца на службе, а как мудрого человека, который понимает, как устроено Московское государство.

— Снабжение казачьих острогов, — говорил он, аккуратно ломая сухарь, — дело не простое. Формально донскими делами и сношениями с казаками ведает Посольский приказ. Через него проходят грамоты, жалованные слова, распоряжения по Дону.

— Посольский? — хмыкал я. — Это же про чужеземцев. Не?

— И про Дон тоже, — спокойно отвечал фон Визин. — Дон — пограничье. Там и ногайцы, и крымцы, и турки. Всё, что связано с внешней стороной дела, идёт через Посольский приказ.

Я кивал и запоминал.

— А порох?

— Порох и свинец — это уже Разрядный приказ. Он ведает служилыми людьми государя, разрядами, назначениями воевод, ратными делами, списками и окладами. Казачьи остроги — дело особое: им выделяют помощь, иногда утверждают предварительно согласованных наказных атаманов, как было с Орловским. Если нужен порох — подаётся челобитная в Разряд.

— Просто «дайте пороху, ну пожалуйста»?

Он усмехнулся.

— Нет. С описанием нужд. С указанием, сколько людей в остроге, какие заслуги, какие потери, какие угрозы. Ссылки на прежние государевы указы. Всё по форме.

— Иначе?

— Иначе бумага ляжет в стол.

Вот это «ляжет в стол» он произносил так, что я сразу понял: в Москве можно умереть от отсутствия движения бумаги.

На другом привале я продолжил.

— А кто в этом Разряде главный? Боярин? Князь?

— Боярин — над приказом, — ответил фон Визин. — Но двигают бумаги дьяки. Старшие дьяки столов. Есть столы по разным разрядам — по южным,