Возвращение Синей Бороды - Виктор Олегович Пелевин

Поэтому безопаснее начать с деконструкции какого-нибудь малозначительного в духовно-эстетическом отношении элемента реальности – и здесь трудно найти цель лучше, чем современная кинопродукция.

Мы плавно тренируем разотождествление на голливудских фильмах, а потом применяем его ко всему остальному сенсорно-ментальному потоку – как внутреннему, так и внешнему…

This is the way.

В заключение Голгофский замечает, что не следует ограничивать эту технику Голливудом, а можно и нужно прикладывать ее к произведениям отечественных мастеров, отснятым на деньги замороченных олигархов. Это, поясняет он, совсем просто – меняется лишь культурная линза.

Ценное замечание. Иначе мы никогда не решились бы.

Но Голгофский не был бы Голгофским, если бы не свалился в сведение мелких счетов и здесь.

Начинает он вроде бы с теории. Он задается вопросом, почему все кинокритики – обозные проститутки мирового поезда лжи. Да потому, поясняет он, что они никогда не пишут про Священный Перпендикуляр восприятия – спасительную колючку, протыкающую любой экранный гнойник.

Критики вместо этого разбирают «психологию», «конфликт», «арку героя», «динамику» и прочие фальшивые фантазмы так, словно это реальные восприятия и ощущения, переживаемые человеком при просмотре голливудских фильмов.

«Профессиональные кинокритики – это подразделение мирового аппарата промывания мозгов. Мелкие сутенеры духа, болотные колдуны и гипнотизеры на службе глобальной корпорации зла и иллюзий… Но даже они меркнут перед игровой критикой, которая впаривает нам всяких Миядзак и Кодзим, заставляющих геймера тупо и утомительно страдать сутками напролет вместо того, чтобы наслаждаться игрой – и все во имя своей сраной «философии»…

Здесь речь Голгофского впервые прерывается аплодисментами – многие даже хлопают стоя.

Сделав это бомбастически-огульное заявление, Голгофский переключается на конкретного кинокритика – какого-то неизвестного нам Антона Кудельмана – и советует ему сидеть в петушином углу тихо-тихо, потому что при его греховном способе заработка следует ежедневно каяться и молиться, а не пытаться судить своим лживым, продажным, но невостребованным даже на рынке отсосов ртом по-настоящему высокое передовое искусство (которого големы его модели просто не способны понять), и уж тем более не давать художникам советов, на чем им сосредоточиться, причем это пожелание равно распространяется на всех прочих големов, лишенных божьей искры и зависящих исключительно от печати коминтерна на покатом глиняном лбу.

Возвращение к иудейским культурным референциям после провокативного «бисмиллях» снова вызывает аплодисменты.

Некоторые читатели предположили, что Кудельман – присутствовавший в аудитории реальный критик, задевший нашего автора каким-то из своих отзывов. Но это, скорей всего, обобщенный образ, удобный мальчик для битья, идеально вписывающийся в продвигаемый автором нарратив.

* * *

Когда Голгофский возвращается из Тель-Авива в Реховот, замершее повествование получает наконец долгожданный импульс.

В первую же ночь нашему автору снится странный сон. Он гуляет по парку (это какая-то смесь зеленых насаждений в местном кампусе и берега неизвестной реки) – и навстречу ему вдруг выходит Женя Эпштейн.

Он одет в майку и джинсы, как на большинстве фотографий из лаборатории. В руке у него – похожее на лампу устройство для борьбы с комарами с ультрафиолетовым светодиодом – в точности такое, как описал Голгофский в своем философском эссе.

Голгофский понимает, конечно, откуда этот прибор взялся и в его прозе, и в его снах – такое устройство есть в его реховотской квартирке.

Голгофский хочет спросить Эпштейна, что ему делать дальше – но тот прикладывает палец к губам и приглашает Голгофского за собой.

Они поднимаются по речному берегу – и через несколько шагов, как бывает во сне, оказываются у лестницы здания Sussman. Эпштейн протягивает Голгофскому антикомариную лампу и указывает на входную дверь. На этом сон кончается.

Проснувшись, Голгофский начинает анализировать его возможные смыслы…

Понятно, что первым делом он связывает видение со своим эссе, где описан именно этот антикомариный агрегат, жужжащий по вечерам в его спальне.

Возможно, думает наш автор, Эпштейн хотел сказать, что именно ему, Голгофскому, несмотря на весь его скепсис, суждено зажечь очередную бледно-голубую лампочку «истины» над Россией?

Пломбированный контейнер с апельсинами из Яффы, а внутри – окончательный чебурашка?

Соблазнительно для любого мыслителя, но вряд ли. На интеллектуальном олимпе Отчизны очередь, а нравы такие, что, как заметил один современный философ, и грохнуть могут. Голгофский тем не менее срывается в многостраничную рефлексию по поводу своей возможной востребованности в качестве национального гуру. Мы ее, конечно, опускаем – главным образом из сострадания.

Лишь когда все прочие интерпретации сновидения уже учтены и обдуманы, Голгофскому приходит в голову неожиданная в своей простоте мысль…

А может, Эпштейн просто велел ему принести лампу в лабораторию? Голгофский делает именно это – и включает комариную душегубку рядом с эннеаграммой.

Ничего, конечно, не происходит. Потом Голгофский замечает какое-то флуоресцирующее пятнышко на одном из термостатов. Такое же – на другом… Это какой-то прозрачный состав, заметный только в ультрафиолетовом свете.

Голгофский рисует эннеаграмму, ставит крестики в тех местах, где расположены помеченные флуоресцентом катушки, и у него – новая сетка включений с прежним числом задействованных блоков. Возможно, ей соответствует другой якорь в прошлом… Голгофский думает, следует ли ему сообщить о сделанном открытии или сначала проверить его, и решает проверить – тем более, что запрета на подобные действия не было.

Когда Голгофский впервые активировал французский якорь, компьютер показал длиннейшую цепь прошлых включений – моментов в прошлом, где такой же якорь был собран. Они были помечены датами и содержали короткий (и, как правило, непонятный) комментарий.

Почти то же происходит и здесь, но никаких комментариев Голгофский не видит. Только какие-то технические метки и цифры. Видимо, из реховотской лаборатории ко второму якорю подключались редко (хотя все линки система видит ясно – второй якорь присутствует во многих точках прошлого, весьма близких друг к другу).

У Эпштейна было несколько лабораторий. Вероятно, подключения происходили из другого места.

Перекрестившись, Голгофский переводит якорь в новое состояние – и включает секвенцию катушек. Система запрограммирована заранее – и выбирает точку в прошлом сама.

Иней на термостатах, потом жар и гул – все как прежде. Зеленый лазерный пунктир на полу показывает, что система готова. Голгофскому кажется, что он различает приглушенную начитку заклинаний Point Rouge – духам лоа все равно, куда толкать визитера…

Голгофский решается. Он встает в стартовую позицию и дожидается промпта системы. Следует знакомый толчок в спину.

Его подхватывают волны оранжевого и сиреневого света, и на миг он теряет сознание. Когда он приходит в себя, свет не исчезает – он просто принимает понятные формы. Голгофский видит вечернее солнце и скалу нежнейшего лилового оттенка в нескольких метрах от лица. Перед скалой – пропасть.

Голгофский в чужом теле. На нем синий плащ, в руке – легкая трость. Четырехметровая эннеаграмма начертана розовым мелом прямо на мозаичном полу под открытым небом (мозаика проста, но необыкновенно красива – синие дельфины и зеленые тритоны на белом фоне). На пересечении линий