Тайный Левиафан. Советский коммунизм: секретность и государственная мощность - Марк Харрисон

выдают частным лицам или иностранным державам государственную информацию. Именно в этом нарушении обвинили Клюеву и Роскина. Идею о том, что мощность государства снижается из-за утечки правительственной информации, вероятно, можно обосновать тем, что разглашенная информация имеет собственную ценность, или тем, что утечка лишает правительство преимуществ первопроходца в игре стратегического соперничества. В деле КР, если смотреть на него глазами Сталина и Жданова, вышло так, что Клюева и Роскин выменяли информацию, которая принадлежала государству и могла иметь ценность как в коммерческом плане, так и для государственного престижа, на личную известность и знаки внимания на Западе.

В ответ Политбюро приняло решение усилить регулирование информации и создать новые уголовные преступления, рассчитывая, что это предотвратит утечки в будущем. Другими словами, сталинско-ждановская модель регулирования и криминализации предсказывала, что повышение секретности повлечет за собой сокращение утечек информации. На графике 5 издержки, обусловленные утечкой информации, отражены вертикальным расстоянием между номинальной мощностью государства (горизонтальная пунктирная линия) и пунктирной кривой. Как мы видим, вначале они велики, затем, по мере повышения секретности, уменьшаются. Кривая подсказывает нам, что полное устранение утечек информации может оказаться невозможным и в этом случае каждое новое усиление секретности будет иметь уменьшающийся предельный эффект. Тем не менее мы уже знаем, что результаты были до определенной степени эффективными.

Издержки, обусловленные страхом, представляют собой еще один вычет из номинальной мощности государства. На диаграмме (график 5) они отражены вертикальным расстоянием между пунктирной кривой и сплошной кривой. Когда государство прозрачно, страха нет. Представим, что вводятся новые и новые правила официальной жизни, так что она становится все более сложной и требует все большого напряжения сил, а наказания за нарушения правил становятся не только более суровыми, но и, в силу растущей сложности, менее предсказуемыми. Тогда страх распространится по всему бюрократическому аппарату. Испытывая страх, люди ищут защиты, индивидуальной и групповой. Но построение защитных систем отнимает время и силы – ресурсы, которые чиновники должны были бы потратить на государственные дела. По мере усиления секретности страхов становится все больше. По мере нарастания страха затраты, связанные с ним, растут все быстрее, уменьшая мощность государства.

Фактическая мощность государства всегда меньше номинальной из-за вычета издержек, обусловленных утечками информации и страхом. Повышение секретности поначалу сокращает разрыв, потому что крупные издержки, связанные с утечкой информации, можно легко сократить, в то время как издержки, обусловленные страхом, остаются низкими. На этом этапе фактическая мощность государства возрастает. Она достигает максимума, когда секретность равна S*. После этой точки издержки, обусловленные страхом, выходят на первое место: чиновники уже слишком напуганы, чтобы передавать много информации на сторону, но и свою собственную работу они все больше боятся выполнять. По мере того как эффект страха включается, а затем начинает господствовать в их трудовой деятельности, фактическая мощность государства снижается, сначала медленно, затем быстро[233].

Весной 1947 года Советское государство уже находилось далеко в правой части диаграммы (график 5) – в точке Z, скажем, где утечки информации были малы, а издержки, обусловленные страхом, относительно велики. В ответ на дело КР Сталин еще больше сдвинул Советское государство вправо. Как показано в этой главе, рост секретности не позволил сохранить прежний уровень мощности государства. Страх довел его до Z´.

Историк, пишущий о последних годах жизни Сталина, описывает «бессмысленную, чрезмерную секретность»[234]. Может, Сталин взбесился и сошел с ума? Историки и биографы часто сомневались в здравомыслии Сталина. Его нередко описывают как жертву «паранойи»[235]. Многим ученым, похоже, более комфортно думать, что Сталин совершал грубые ошибки, чем допускать, что он просчитывал свои ходы. Но этот вывод ошибочен.

Существует множество свидетельств, что Сталин был психопатом[236]. Столкнувшись с жестоким обращением в детстве, он редко страдал угрызениями совести, имел мало друзей и был весьма мало склонен к эмпатии. В то же время он обладал превосходными способностями к систематизации информации и логическому мышлению: другими словами, умел рационализировать. Сталин преуспел в терпеливой, пошаговой аргументации силлогизмов. В речах и письмах выдвигал сложные, последовательные модели причин и следствий в мире. Он проявлял терпение и настойчивость в достижении долгосрочных целей, независимо от того, будем ли мы считать их личными или политическими. Это сопровождалось высокой степенью самоконтроля, включая умение ждать. Он контролировал свои чувства, редко позволяя себе выражать сомнение в себе, депрессию или отчаяние. Эмпатии ему недоставало, но он обладал проницательностью, умел доминировать и манипулировать другими.

Сталин умел рационализировать, но умел ли оптимизировать? Некоторые из его политических решений, по мнению ряда авторов, опирались на шаткие или непоследовательные предпочтения, и это означает, что к оптимизации Сталин был не способен. Например, часто казалось, что он готов на что угодно, чтобы поощрять капиталовложения в производство средств производства, а затем резко менял курс в пользу потребительских товаров. Или же он точно и расчетливо наносил удары по своим врагам, а потом вдруг начинал расправляться с множеством людей, не отличая виновных от невиновных. Трудно увидеть в его действиях последовательность.

В этих случаях экономически мыслящие историки утверждают, что поведение Сталина вполне соответствовало задачам оптимизации с учетом ряда ограничений и в каждый момент времени его решения зависели от того, что его ограничивало. Например, Сталин отдавал предпочтение капиталовложениям, а не потреблению, когда это было возможно, но изменил политику в пользу потребления, когда разведка предупредила его, что ограниченный выбор потребительских товаров рискует подорвать готовность рабочих к труду[237]. Он предпочитал точечные репрессии, когда это было возможно, переходя к массовым убийствам, когда внутренние угрозы становились менее четко определенными (что затрудняло выбор) и когда возрастали внешние угрозы (что делало нейтрализацию внутренних угроз более срочной)[238].

Исследование советских контрольно-ревизионных органов приводит к тому же выводу: Сталин не доверял своим подчиненным и хотел контролировать их действия, но не любой ценой: он был готов искать баланс издержек и выгод в предельном выражении[239]. Поиск баланса выгод и издержек и готовность приспосабливаться к меняющимся ограничениям – это два признака способности к оптимизации.

Почему Сталин не стремился к максимизации мощности Советского государства? Он был сильно заинтересован в государственном строительстве. Как было показано в предыдущих главах, он приложил немало усилий для создания эффективных государственных органов, и мощное государство с многочисленными возможностями стало одним из важнейших результатов его правления. Тем не менее у Сталина были и другие заботы. Самое главное: он не был заинтересован в укреплении мощности государства, в котором он не правил бы, государства, не выполняющего директивы партии, которую он возглавлял. На деле безопасность режима была первой и