Меморандум Фуллера - Чарлз Стросс

мух на выгребную яму. Так что мы собирались отложить до вечера. Но потом мониторы в командно-штабной машине потеряли звук с жучков, и я начала улавливать вероятностные возмущения в районе часовни, и откладывать стало слишком рискованно. Солдаты пошли внутрь, и я последовала за ними. Это было неприятно».

«Что они…?»

«Они построили призывную решётку на алтаре. И они установили большую окружность с геодезической линией, направленной прямо на… на детский сад через дорогу». Она снова сухо сглатывает. «Они начали с козлов как с разминки. Но там была бездомная женщина, и они использовали её как, как…» — Мо давится, потом вытирает губы. «Кишки. Верёвки и мотки, и клубки… большую окружность из человеческих кишок, всё ещё соединённых с жертвой». Ей не просто тяжело глотать: она пытается не вырвать.

«Прекрати». Я пытаюсь отпустить её руку. «Тебе не нужно продолжать».

«Мне нужно». Она сжимает кулак вокруг моих пальцев и смотрит на меня. «Они распяли её, знаешь? Микрофоны записали их молитвы ранее: Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня — они понимали это буквально. Не знаю, почему мы не слышали криков, думаю, они, может быть, сначала дали ей успокоительное. Я надеюсь, они… они сделали это». Это слабая надежда; боль сама по себе является источником силы. Но я не напоминаю ей об этом. Её трясёт сейчас: «Врата были открыты, Боб. Мне пришлось пройти через них».

Моя Жанна д'Арк. Я спас Мо однажды, много лет назад; ирония, настоящий смех, в том, что она оказалась сильнее и выносливее меня. Нырнул бы ты в дымящиеся кишечные врата в дыру, пожирающую душу, вооружённый только скрипкой, вырезанной из костей кричащих жертв? Она нырнула. И она держалась потом, хранила невозмутимость, пока я содрогался и нервничал из-за, по сути, производственной травмы. Иногда полезно расставлять свои проблемы по шкале, но прямо сейчас я бы предпочёл этого не делать, потому что я провожу сравнение прямо сейчас и понимаю, что я настолько мелок, что мне стыдно.

«Твари в телах культистов уже сожрали лицо той светловолосой учительницы и большую часть её левой ноги, — серьёзно говорит мне Мо, — но мальчик-сомалиец всё ещё кричал, так что мне пришлось идти за ним».

Я чувствую, как к горлу подступает тошнота: «Слишком много». Я плескаю вино в свой пустой бокал и делаю слишком поспешный глоток. «Господи, Мо…»

Господь, очевидно, был не тем словом; она встаёт и кое-как добирается до двери, направляясь в ванную, прежде чем сгибается пополам и извергает пропитанные вином остатки ужина на пол.

Я добираюсь до раковины, достаю пластиковый таз и чистящие средства, затем приношу ей стакан воды из-под крана. «Прополощи и выплюнь», — говорю я, держа таз у её рта.

«Гребаные боги, Боб…»

«В постель. Сейчас же».

«Мы убили тех тварей, но, но маленькая девочка с косичками, я смогла вынести её голову, но было уже слишком поздно…»

Она плачет теперь, и всё выходит наружу, все уродливые детали потоком, как разверзшаяся штормовая канализация, извергающая десятилетия боли и кровавого дерьма и мочи, и я несу её наверх как могу и закутываю под одеяло. И она всё ещё плачет, хотя судорожные рыдания становятся реже. «Спи и помни, — говорю я, касаясь её лба. — Помни, всё кончено». Я снимаю с шеи свой амулет и вешаю ей на шею. «Команда: лёгкая амнезия второго уровня, восемь часов БДГ-сна, мастер-код, завершить». Затем снова касаюсь её лба. «Всё кончено, Мо, теперь ты можешь отпустить это».

Когда я спускаюсь убирать, я слышу, как она начинает храпеть.

* * *

УБОРКА РВОТЫ И ОТПРАВКА ОСТАТКОВ УЖИНА В МУСОРКУ И ПОСУДОМОЙКУ ЗАНИМАЕТ МЕНЯ МИНУТ ДЕСЯТЬ, но, к сожалению, недостаточно, чтобы избежать прокручивания в мысленном взоре всего, что сказала Мо. Я не могу с собой поделать. Я сам проходил через подобное дерьмо. Бывали ситуации, когда ты просто продолжаешь идти, продолжаешь продираться, потому что если остановишься, то уже не начнёшь снова: но, несмотря на это, эта история была особенно ужасающей.

Думаю, дело в участии гражданских; я более или менее способен позаботиться о себе, и Мо тоже, но начальная школа… Не хочу об этом думать, но не могу остановиться, потому что именно туда мы все идём, когда стены реальности рухнут и мёртвые боги зашевелятся в своих склепах. Это ввело меня в теологическое расположение духа, и я ненавижу это.

Позвольте мне попытаться объяснить…

Я обычно стараюсь избегать похорон: они меня злят. Я знаю, цель похорон — обеспечить утешение и чувство завершённости для скорбящих; и я в принципе согласен, что это в целом хорошо. Но стандартный пакет обычно идёт со священником, и когда они начинают нести чушь о том, как дядя Фред (умерший в шестьдесят два года от ужасной опухоли мозга) покоится в любящих объятиях Иисуса, эффект на меня оказывается не тот, чтобы заставить меня любить моего создателя: мне хочется бить его по лицу снова и снова.

Я дитя Просвещения; меня воспитали в мысли, что моральные и этические стандарты универсальны и в равной степени применимы ко всем. И эти ценности нелегко совместить с той разновидностью религии, которая предполагает Творца. По моему мнению, всемогущее существо, которое создаёт вселенную, где мыслящие существа размножаются, стареют и умирают (обычно в агонии, в одиночестве и страхе) — это космический садист. Следовательно, я гораздо предпочёл бы отбросить теологию и религиозные верования как суеверный мусор. Моё представление об утешительной системе верований — это стандартный английский атеизм… вот только я знаю слишком много.

Видите ли, мы действительно развились более или менее случайно. И наш маленький уголок вселенной существует 13,73 миллиарда лет, а не 5000 лет. И в проблеме боли нет никакого всемогущего, всеведущего невидимого папочки. Пока всё хорошо: я живу свободно в равнодушном космосе, а не заперт в часовом механизме, построенном космическим садистом.

К несчастью, правда на этом не заканчивается. Твари, которых мы иногда называем Древними богами, — это чуждые интеллекты, развившиеся на своих собственных условиях, невообразимо далеко и давно, в зонах пространства-времени, обычно не связанных с нашими, где правила другие. Но это не значит, что они не могут дотянуться до нас и коснуться. Как говорил тот человек: любая достаточно развитая технология неотличима от магии. Любой достаточно развитый чужой интеллект неотличим от