Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

отпустят на перерыв. Единственное, что было в их силах, – оставаться в живых и молиться, чтобы Господь когда-нибудь их воссоединил.

Льеке прижалась к Сигрид всем телом – к ним уже шел доктор Василевский с большим ножом. Он зажег самодельный фитиль и подержал над пламенем лезвие ножа, пока оно не начало обжигать ему пальцы. Металл слабо светился в темноте.

– Но вы же ничего не увидите! – воскликнула Льеке. Врач что, сошел с ума? Как позволить этому безумцу резать мамин череп?

Но нет, доктор Василевский задернул вокруг них занавеску и взялся за небольшой фонарик, чтобы подсветить ухо Сигрид.

Он тронул пальцами нож.

– Готовы?

Сигрид глотнула еще вина.

– Готова.

Она выпрямила спину и, отставив бутылку, взяла другую руку Льеке, разворачивая ее лицом к себе.

Льеке посмотрела матери в глаза. Она не хотела быть здесь. Не хотела присутствовать при операции, не хотела находиться в госпитале, не хотела торчать в этом лагере. Но то, чего она хотела, больше не имело значения; главное было – сколько она сможет вынести.

– Мы справимся, – заверила она мать.

Нож доктора Василевского глубоко вошел в уродливую шишку, и Льеке почувствовала, как мама изо всех сил вцепилась в ее ладонь. От боли ей самой захотелось закричать. Она постаралась сосредоточиться на глазах Сигрид, лишь бы не глядеть на гной, текущий из раны, и пот, капающий со лба хирурга; не слышать, как нож скребет о кость. Откуда-то снаружи донесся собачий лай, потом человеческий крик и выстрел – обычная музыка Аушвица. В недрах госпиталя раздавались стоны и мычание больных, тихий шепот медсестер, последние вздохи умирающих.

У Сигрид закатились глаза, и она выпустила руки Льеке.

Та ахнула:

– Она умерла?

Доктор покачал головой:

– Потеряла сознание. Пожалуйста, придержи ее.

Льеке сделала, как он велел, хотя и боялась, что ей не хватит сил. Доктор прижал к ране кусок тряпки и привязал еще одним. Потом уложил Сигрид на нары и сказал, что она отлично справилась. Мама, хотя ее глаза были по-прежнему закрыты, слабо улыбнулась.

– Можно еще вина? – пробормотала она.

Льеке огляделась по сторонам, но доктор уже выливал остатки вина себе в глотку, торопясь избавиться от напряжения после только что сделанной операции.

– Спасибо, – сказала она ему. – Большое спасибо вам.

– Операция прошла хорошо, – ответил врач, смущенно улыбаясь. – Но заживать будет еще какое-то время. Вам надо отдыхать, Сигрид, чтобы тело восстанавливалось.

Он мрачно усмехнулся и отставил пустую бутылку.

Льеке стало жаль доктора: ему приходилось лечить людей в лагере смерти.

– Я о ней позабочусь, – пообещала она ему.

– Удачи вам. Правда. – Он выключил фонарик и раздернул занавески. – И помните: я никакой операции не делал.

– Тогда спасибо, что не делали.

Он печально ей улыбнулся.

– Присмотри за своей матерью, дитя.

Доктор положил руку Льеке на голову, будто благословляя, и отошел.

Льеке повернулась обратно к Сигрид: та отдыхала с блаженной улыбкой на лице. Наверное, боль у нее спала, и это было хорошо, но как теперь Льеке сдвинуть ее с места? Когда они смогут спрятать зияющую рану под косынкой, чтобы мама вернулась за свой рабочий стол – рассылать родственникам убитых урны с чужим прахом? Если она покажется в конторе слишком скоро, фрау Грюнвальд не даст ей спуску; если задержится в госпитале, ее отправят в газовую камеру при первом же отборе.

– Мама? – Льеке потрясла ее. Ответа не последовало. – Сигрид? Сигрид, очнись!

– Николаус? – Сигрид широко распахнула глаза и сразу же нахмурилась: – Где я?

Вопрос был слишком всеобъемлющим, чтобы отвечать на него сейчас.

– Ты можешь встать? – спросила вместо этого Льеке. – Нам надо отвести тебя домой.

– Домой? – Глаза Сигрид блеснули от радости.

Льеке ужасно чувствовала себя.

– Назад в барак, – поправилась она и увидела, как радость улетучивается. На мгновение Льеке даже позавидовала маминой мимолетной иллюзии. Здорово было бы оказаться где-нибудь в другом месте, хоть на пару секунд. Но она была здесь, поддерживала мать под мышки и медленно, осторожно вела ее между рядов госпитальных коек к выходу.

– Только веди себя тихо, мама, ладно?

– Тихо, – согласилась Сигрид, но ноги у нее заплетались от боли и вина.

Льеке подумала, не лучше ли будет оставить ее здесь. Но потом услышала стоны и вопли умирающих и одернула себя.

– Идем!

Сама не зная как, она провела полубессознательную Сигрид до барака так, что ни один охранник не заметил их. В бараке другие заключенные радостно приветствовали обеих. Фрау Грюнвальд, слава господу, опять пила с Кирхнером у него, и Льеке удалось уложить мать в кровать, а самой без сил повалиться рядом.

Казалось, буквально в следующий миг завыла сирена, а на улице загрохотали грузовики. Выглянув в окно, Льеке увидела, как они подкатывают к госпиталю и из кузовов выпрыгивают конвоиры. Они успели уйти вовремя! Фрау Грюнвальд тоже возникла между нарами, внимательно оглядела своих подопечных, но глаза у нее были красные и бегали из стороны в сторону, за что Льеке возблагодарила Бога – если повести себя по-умному, можно будет на несколько дней спрятать маму в кровати, чтобы та поправлялась. Так капо не поймет, что Сигрид уже вернулась, и не погонит ее на работу.

Уходя в контору, Льеке подоткнула на ней одеяло и шепнула на ухо:

– Оставайся здесь. Ты в безопасности.

К своему облегчению, она увидела, как Сигрид кивнула. Больше она ничего не могла сделать – только надеяться на лучшее. Спешно одеваясь, Льеке заметила паука в углу над пациенткой – тот методично плел свою паутину. Она улыбнулась. Каким-то образом их семейная паутина, хотя и натянулась, продолжала держаться. Может быть – может быть! – если они все-таки переживут эту зиму, 1944 год принесет им новую надежду.

Глава 20. Рождество 1943 года. Наоми

Наоми стояла по колено в снегу. От луча прожектора, светившего с караульной вышки, на снег падали тени. Наоми пришла к забору, чтобы получить от людей из Сопротивления растопку для их жалкой печки. Ей надо было торопиться – на дрова имелись и другие претендентки. Холодная польская зима убивала заключенных быстрей, чем газовые камеры, а в Блоке 24 нескольким женщинам предстояло рожать. Эстер предстояло рожать.

Каждый раз, когда Наоми смотрела на растущий живот подруги, ей вспоминались мертвая женщина возле стены синагоги в Салониках и ребенок, которого она забрала из ее безжизненных рук. И каждый раз, вспоминая это, она вспоминала и объятия с Кристосом. Как они хотели пожениться и завести детей! Иногда в такие моменты она чуть не сходила с ума от желания… а тут еще Раймунд раз за разом манил ее своим грязным пальцем.

Наоми глядела на вьющиеся в воздухе снежинки, всем сердцем желая, чтобы они забрали ее с собой в чернильную тьму – в объятия Кристоса, где она сможет танцевать, и целоваться, и… Наоми остановила себя. Она и правда теряет рассудок! Как она смеет мечтать об объятиях! Вздохнув, она обхватила себя