Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

последовала за ними, но вдруг заметила, что эсэсовцы отправились на свою вечеринку и дерево можно забрать.

– Я вас догоню, – сказала она Ане, предоставив той в одиночку увести Эстер, а сама бросилась к елке.

Несколько беременных пошли с ней, радуясь возможности обеспечить теплом женщину, которая стольким помогла родить и чья очередь теперь тоже пришла. Вместе они затоптали пламя и поволокли тлеющие ветви к бараку. Они затолкали их в печку поверх горящих дров, и медленно, пока у Эстер усиливались схватки, грубые кирпичи начали нагреваться. Тепла было недостаточно – всего лишь слабые отголоски, – но они разложили на кирпичах одеяло, и между схватками Эстер могла отдыхать. Все остальные собрались вокруг нее; кто-то продолжил петь рождественские гимны, так что Эстер рожала под звуки гармонии и мира.

Бедняжка, хоть и была еще совсем молода, настолько исхудала и обессилела, что никак не могла разрешиться. Ель уже догорела, остальные женщины разошлись по своим нарам. Ана и Наоми не спали: они разговаривали с Эстер, массировали ей спину, поддерживали и ободряли. Подошло время утренней переклички, и их выгнали на улицу, но был день Рождества, по крайней мере, для эсэсовцев, и младшие офицеры исполняли свои обязанности спустя рукава, поэтому, слава господу, меньше чем через полчаса заключенные вернулись в барак. Ана явно тревожилась за свою подругу; ее спокойствие казалось более натянутым, чем обычно, и Наоми не отходила от акушерки, стараясь помогать, чем может.

– Уже скоро, – обещала Ана Эстер, помогая той залезть обратно на теплую трубу. – Раскрытие почти полное. Ребенок вот-вот появится.

– Я не хочу! – внезапно воскликнула Эстер. – Не хочу, чтобы он появлялся. Пусть остается внутри. Я хочу, чтобы он остался внутри меня.

Она широко распахнула глаза, пытаясь сдержать схватки, и вцепилась в руку Аны.

– Удержи его внутри меня, Ана! В безопасности.

– Это единственное, чего я не могу, дорогая, – ответила Ана. – Малыш хочет увидеть тебя, и мы должны помочь ему оказаться у тебя на руках.

– Мои руки его не удержат.

– Удержат, – заверила ее Ана. – Тужься, Эстер. Изо всех сил.

Эстер зажмурилась, чуть не плача от страха. Она вскрикнула, зовя мать, и у Наоми едва не разорвалось сердце. Как сама Наоми, Эстер потеряла свою маму, Руфь, при депортации. Та села в поезд, но в Аушвиц прибыла уже мертвой.

Может, оно было к лучшему, – мрачно заметила Эстер, когда рассказывала об этом подруге, но сейчас бедняжка громко звала мать, и Наоми невыносимо было слышать ее всхлипы.

Она встала напротив Эстер.

– Мы здесь, с тобой! – сказала Наоми. – Ана и я, мы сделаем для тебя все.

Взяв Эстер за руки, она положила их себе на плечи и прижалась лбом ко лбу подруги.

– Давай, девочка, мы сделаем это вместе. Тужься!

Эстер опять широко распахнула глаза и, глядя в лицо Наоми, кивнула. А потом, глубоко втянув носом воздух, стала тужиться.

– Ребенок выходит, – воскликнула Ана. – Еще разок, Эстер. Уже вот-вот.

Наоми крепко держала подругу, в первобытном инстинкте борющуюся за жизнь посреди лагеря смерти. Казалось, это будет продолжаться вечно, но вдруг Ана сказала:

– Почти готово, Эстер. Последнее усилие.

Взревев, Эстер стала тужиться опять; Наоми и остальные женщины подбадривали ее.

– Ты это сделала, Эстер! – возвестила Ана. – У тебя дочь. Прекрасная дочь.

Эстер откинулась на теплую трубу, и Наоми поспешила подложить ей под голову подушку, зачарованно наблюдая, как Ана перерезает пульсирующую голубоватую пуповину, связывавшую Эстер с младенцем, и передает малышку матери на руки.

– Дочь, – выдохнула Эстер.

– Как ты ее назовешь? – спросила Ана.

– Филиппа, – ответила Эстер, не раздумывая. – Филиппа Руфь.

– Великолепно, – кивнула Ана.

Она наклонилась, вроде как возясь с последом, но Наоми видела, как у нее дрожат плечи. Акушерка плакала. Наоми сама была близка к слезам, но отказывалась пролить даже слезы радости, потому что и это могло быть опасно. Не заплакать было нелегко, потому что малышка казалась такой крошечной, такой очаровательной, такой совершенной! Маленькая Филиппа появилась на свет розовая и чистенькая на фоне мрачного барака, и когда Эстер осторожно приложила ее к груди, впилась в сосок и принялась жадно есть. Крошка уже цеплялась за жизнь всеми своими силами.

Наоми обвила Эстер рукой и прижала к себе; ее сердце билось ровно, но мысли так и метались в голове. Надо было срочно придумать, как сохранить этого ребенка. Как его не отдать.

Два дня спустя, когда Наоми вернулась из Канады, маленькой Филиппы уже не было.

– Они забрали ее, – простонала Эстер. С каждым словом у нее разбивалось сердце. – Вольф и Майер приехали и увезли мою доченьку.

Детская рубашечка, которую Наоми получила от Раймунда, выскользнула у нее из рук и упала на пол. Наоми спешно наступила на нее ногой.

– Мне очень жаль, – сказала она. – Очень, очень жаль.

Слов было недостаточно – никакими словами не восполнить такую потерю, – и единственное, что она могла, это сесть рядом с подругой и держать ее, пока та плачет.

– Я сделала ей татуировку, – всхлипывала Эстер. – Мой номер у нее в подмышке.

– Значит, ты ее найдешь, – заверила ее Наоми. – Однажды вы снова будете вместе.

Эстер застонала.

– Ты все еще не растеряла свой слепой оптимизм?

– Да, – уверенно сказала Наоми, потому что без него зачем вообще им всем оставаться в живых?

Глава 21. Март 1944 года. Льеке

Восемнадцать. Льеке прожила на земле восемнадцать лет до сегодняшнего дня, и ее главным чувством был страх, что ей никогда не исполнится девятнадцать. Или хотя бы восемнадцать и один день.

– Это мусор! – рявкнула фрау Грюнвальд, ткнув костлявым пальцем в крошечное пятнышко чернил на бланке, на котором печатала Льеке. – Ты думаешь, фюреру нужна такая бездарная работа? А ну переделай!

– Да, фрау Грюнвальд, – согласилась она слабым голоском, хотя вся кипела внутри. Льеке сомневалась, что Гитлеру есть дело до пятна на бланке, да и все это в любом случае ложь.

Ее «повысили» с таскания папок до печатания бланков, и она заполняла свидетельства о смерти для всех, кто числился в ежедневном Тодеслисте. Уж точно клякса на драгоценном бланке не шла ни в какое сравнение с громадным черным пятном, которое оставила на Европе гитлеровская политика «Блат унд Боден» («Кровь и почва», теория о связанности народа с землей, на которой он живет).

Она вытащила бланк из печатной машинки и, смяв, бросила в корзину. Взяла чистый и, под пристальным взглядом матери, заставила себя успокоиться. Вставила бланк в машинку. Рана на голове Сигрид заживала – больше никаких инфекций и боли, не считая, конечно, постоянного голода и мучительной агонии от невозможности воссоединиться с семьей.

Мала выяснила, что перерыв в портновском цехе бывает в одиннадцать утра, и Льеке с Сигрид пытались подгадывать так, чтобы в это время выглянуть во двор. Пока что им не попадались Николаус или Тоби, но обе надеялись, что когда-нибудь все-таки увидят их, тем более что им