Петербургский врач 2 - Михаил Воронцов

задержанному близким родственником, подал прошение об отставке. Хотя оба события формально никак между собой не связаны, осведомленные лица полагают, что отставка чиновника столь высокого ранга не может не повлечь за собой серьезных перемен в означенном департаменте».

Я перечитал заметку дважды. Сложил газету и положил ее на стол.

Так-так-так.

Значит, Алексей Сергеевич все-таки уехал домой, а не в тюрьму. Подписка о невыезде — это, конечно, не свобода, но и не камера в «Крестах». Следствие продолжается, но чем оно закончится — кто знает. При хорошем адвокате расписку Клюева можно попробовать объявить долговым обязательством, а не взяткой. Ну да ладно. Не мне решать, и не мне желать человеку лишнего зла. Хватит с него и того, что есть: разрушенная практика, позор, суд. Тут он уже не отмоется.

А вот дядя — это интереснее. Действительный статский советник Евгений Аркадьевич Извеков подал в отставку. Вице-директор департамента. Человек, одним росчерком пера внесший мою фамилию в списки неблагонадежных. Человек, к которому рекой текли взятки. Прошение об увольнении — значит, скандал добрался и до него. Племянника берут за мошенничество, поэтому сидеть в кресле становится горячо.

Одним взяточником меньше. Хотя, если быть честным, на его место придет другой. Департамент МВД — не монастырь, святых там отродясь не водилось. Но новый человек будет просто чиновником. Может, тоже взяточником, может, даже похуже старого. Но он не будет моим личным врагом. Ему не будет дела до какого-то мещанина Дмитриева и его «волчьего билета».

А значит, есть шанс. Большой или маленький, но есть. Если Евгений Аркадьевич уйдет, инициатива по внесению в списки потеряет хозяина. Бумага останется, конечно, — бюрократия ничего не забывает. Но без человека, который следит за ее исполнением, бумага превращается просто в бумагу. Можно будет попробовать что-то сделать. Снова подать прошение, или еще что-нибудь. Я — человек упрямый, сдаваться не намерен. Тем более, что как показывают последние события, если не бояться драки, то победа вполне возможна. Даже если силы противника значительно превосходят.

Впрочем, это будет не завтра. И даже не послезавтра. Пока Извеков-старший еще числится на службе, пока прошение рассматривается, пока назначают преемника — пройдут недели, а может, и месяцы. Ждать придется, а ждать без дела я не привык.

Я начал сворачивать газету, и тут в дверь постучали.

Стук был несмелый, тихий — не полицейский, и не Графиня. Я открыл.

На пороге стояла женщина лет тридцати, может, чуть старше. Невысокая, худая, с обветренным лицом в красных пятнах и руками, покрасневшими от холодной воды. Одета бедно: темный ситцевый платок, сбившийся набок, суконная кофта с заплатой на локте, юбка в пыли. Глаза запавшие, беспокойные.

— Вы будете, который лекарь? — спросила она, комкая край платка. — Мне Аграфена сказала, четвертый этаж.

— Я. Что случилось?

— Муж у меня, Иван Корытов. На фабрике работает, на Мытнинской. Позавчера ему в глаз что-то попало, он говорит, стружка. Промывал водой, не вышло. А сегодня глаз совсем плохо… Идти до больницы далеко, а он и не хочет, говорит, само пройдет. Да только не проходит, хуже делается.

— Далеко живете?

— Нет, на Дегтярной улице, дом семь. Во дворе, по лестнице налево, второй этаж.

Дегтярная — действительно не слишком далеко. Я кивнул.

— Подождите минуту.

Я достал саквояж, проверил еще раз содержимое. Пинцет глазной, борная кислота, бинт, чистые салфетки, лупа, прочее. Все на месте. Накинул пальто, и мы вышли.

Женщина шла быстро, почти бежала, на ходу рассказывая. Муж, Иван, работал на механическом заводе Обухова, точнее — в токарной мастерской. Позавчера, в конце смены, что-то отлетело от станка и угодило в правый глаз. Иван промыл водой из бочки — грязной, надо полагать, — и продолжил работать. Вчера глаз покраснел и начал слезиться. Сегодня утром веко опухло, из глаза потек гной.

Дом на Дегтярной оказался типичным рабочим жильем: обшарпанный фасад, тесный двор, деревянная лестница с шаткими перилами. Квартира Корытовых состояла из одной комнаты и кухни. В углу, на железной кровати, сидел мужчина лет тридцати пяти, крупный, с широкими руками и бычьей шеей. Правый глаз его был зажмурен, веко вздулось багровой подушкой, из-под ресниц сочилась мутная желтоватая жидкость. Левым глазом он смотрел на меня хмуро и недоверчиво.

— Вот, Ваня, я лекаря привела, — сказала женщина.

— Зря ты, Марья, — пробурчал тот. — Деньги только переводить. Само заживет.

— С гноем само не заживет, — сказал я, придвигая табурет и ставя саквояж на стол. — Давайте посмотрим. Сядьте ближе к окну.

Он нехотя пересел. Я вымыл руки с мылом в кухонной лохани и осмотрел глаз. Веки гиперемированы, отечны. Конъюнктива ярко-красная, инъецирована, обильное гнойное отделяемое. Я осторожно оттянул нижнее веко. Иван дернулся и зашипел.

— Потерпите.

Роговица была мутноватой. На четыре часа, ближе к лимбу, я заметил маленькое темное тело, вокруг которого расползалось желтоватое инфильтративное кольцо. Стружка. Металлическая, судя по виду — тонкая, закрученная, вбитая в поверхностные слои роговицы. За два дня вокруг нее уже началось нагноение.

— Инородное тело в роговице, — объяснил я. — Металлическая стружка. Нужно удалить, иначе инфекция пойдет глубже, и дело может кончиться потерей глаза.

Марья ахнула и прижала руку к губам. Иван побледнел, но промолчал.

— Больно будет? — спросила она за мужа.

— Не будет, — спокойно ответил я, открывая саквояж.

Двухпроцентный раствор кокаина. Для поверхностной глазной хирургии — хороший местный анестетик.

Я достал темную склянку и глазную пипетку.

— Запрокиньте голову и смотрите вверх, — скомандовал я Ивану. Осторожно оттянув багровое нижнее веко, я пустил пару капель прозрачной жидкости прямо в конъюнктивальный мешок. — Посидите так пару минут. Глаз сейчас начнет неметь, может появиться чувство холода или тяжести. Это нормально. Постарайтесь сильно не жмуриться.

Пока анестезия схватывалась, надежно блокируя обнаженные нервные окончания роговицы, я разложил инструменты на чистой салфетке. Пинцет, острую глазную иглу, лупу. Тщательно протер их спиртом.

— Ну как? — спросил я Ивана минуты через три. — Онемело?

— Чудно как-то, — пробормотал он, осторожно моргая. — Будто заморозило. И дергать перестало.

— Теперь слушай внимательно, — жестко сказал я. — Глаз всё равно будет чувствовать прикосновение. Смотри прямо перед собой в одну точку и не смей дергаться. Иначе проткну роговицу. Марья, держите ему голову.

Женщина встала позади мужа и обхватила его голову обеими руками. Руки не тряслись, держала крепко.

Я оттянул веки пальцами левой руки, навел лупу. Глаз рефлекторно заслезился. Под