Пепел и кровь - Вадим Николаевич Поситко

Гликерия выпростала из-под простыни руку и нашла пальцы мужа.

– Я знала, Гай, что в этот день ты будешь рядом, – прошептала она ослабшим голосом, – рядом с нами.

Он наклонился и поцеловал ее в щеку, впавшую, влажную, но такую родную.

– Я бы и не мог поступить иначе, – ответил тихо и нежно, осторожно сжимая в руках ее тонкие пальцы.

* * *

Как только шторм утих, оставив в память о себе легкую рябь на свинцово-черной глади моря, Флакк приказал капитану подвести септирему как можно ближе к берегу. Уцелевшие корабли флотилии собирались в единый строй, чтобы продолжить путь. Кроме разбившихся о прибрежные скалы двух галер и либурны, на которых находились вспомогательные отряды кавалерии и пехоты, недосчитались еще двух кораблей. Капитан высказал предположение, что их могло отнести далеко в море, и если их капитаны не «полные олухи», то они сами доберутся до Херсонеса, благо осталось «всего ничего».

– Ближе подойти не можем, опасно, – сообщил он Флакку, когда септирема приблизилась к частоколу из торчавших из воды острых невысоких скал.

– Ближе и не надо, – хмуро отозвался Марк.

То, что предстало его взору, ошеломляло и ужасало одновременно. Между берегом и разбившимися кораблями сновали набитые людьми лодки. На берегу же, усеянном крупной галькой, творилось что-то невообразимое. Не меньше сотни человек, вооруженных копьями и дубинами, бродили у кромки воды, выискивая выброшенные на сушу или прибитые к ней волной тела римских солдат.

– Что они делают? – спросил у командира Квинт и тут же умолк, увидев, как одному из ауксилариев, имевшему неосторожность пошевелиться, раскроили дубиной череп. – Варвары! Дикие варвары! – сорвалось с его губ, и он отвернулся.

– Тавры! – громко вздохнув, объяснил происходящее капитан. – Они всегда так поступают при кораблекрушениях: корабли грабят, раненых добивают, а выживших…

– Как поступают они с выжившими?! – потребовал ответа Флакк.

– Приносят в жертву своей богине Деве, такой же кровожадной, как и они сами.

Меж тем от либурны отчалила последняя лодка. Видимо, в наполовину ушедшем под воду корабле для тавров не отыскалось ничего стоящего, а вот галеры, пострадавшие не так сильно, стали для них настоящей находкой. Лодки сновали между берегом и застрявшими на скалах судами с поистине римской четкостью. С завалившихся палуб галер одни группы мужчин сбрасывали в подплывавшие лодчонки все, что считали полезным. А уже на берегу лодки быстро разгружали другие группы тавров. Освободившись от груза, лодка тут же неслась обратно, за новой партией «товара».

– Среди них есть женщины! – Квинт, все-таки вернувшись к созерцанию разграбления их собственности, указывал на явно женские фигурки в более длинных одеждах, чем у мужчин. – Что за народ! У них даже бабы занимаются мародерством!

– Посмотрел бы я на тебя и твою родню, поселись вы в горах за сотни миль от цивилизации! – хмыкнув, заметил ему капитан.

Флакк покачал головой и до хруста в суставах сжал рукоять гладия.

– Это не оправдание их гнусных поступков!

На галере, что была ближе к берегу и первой раскрошила о скалу бок, возникла какая-то возня. Послышались звон металла и крики, громкий всплеск указал на то, что в воду свалилось чье-то тело. Матросы, легионеры и ауксиларии столпились у правого борта, пытаясь разглядеть внезапную причину шума. Вероятнее всего, возник он в трюме, но постепенно переместился на палубу. Вскоре стали отчетливо видны сражающиеся на ней мужчины.

– Парни, задайте им жару! – выкрикнул кто-то из легионеров, и его тотчас подхватила еще пара десятков голосов.

– Пустите этим ублюдкам кровь!

– В море варваров! В море!

Однако общее возбуждение длилось недолго. Ровно столько, сколько потребовалось таврам, чтобы перебить выживших на галере солдат. Марк бросил на берег полный печали взгляд – варвары вытащили из воды и проткнули копьями еще одного римлянина – и обернулся к капитану.

– Уходим! – выдавил он из себя, чувствуя, как боль невыносимой утраты разрывает на части его сердце.

Глава 23

Сознание вернулось прежде, чем он открыл глаза. Маний Марциал пошевелил пальцами – это все, на что было способно его ноющее, задеревенелое тело – и понял, что жив. Он не пытался разобраться, каким чудом уцелел в том ужасе, что обрушился на его корабль, сейчас его занимало другое – насколько он способен двигаться. С трудом разомкнув отяжелевшие веки, он тут же сомкнул их вновь – солнце ударило в глаза с такой силой, что он едва не закричал от боли. Какое-то время Марциал выжидал, когда вспыхнувший в голове пожар уляжется, затем, уже осторожно, повторил попытку осмотреться. На этот раз он приоткрыл веки до узкой щелочки, но увидел лишь небо, изумительно синее и чистое, и нависающий слева от него голый каменный утес грязного серого цвета. «Цвет давно не стираной туники», – родилось вдруг в голове Марциала сравнение. Он хотел рассмеяться, но вместо этого почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Одним нечеловеческим усилием он перебросил непослушное тело на живот и изрыгнул из себя поток соленой воды.

Облегчение пришло сразу же, но вместе с ним как будто свинцом налилась голова. Маний запрокинул ее, приподнимаясь на руках, чтобы оглядеться, но перед глазами плыл туман. Он лежал на крупной плоской гальке, и только ноги по колени оставались в воде, ласкающей их с такой нежностью, словно она извинялась за то, что сделала с ним, его людьми и его кораблем, придя накануне в неистовство. Пытаясь прояснить взор, Марциал зажмурил и опять открыл глаза. Туман не рассеивался, напротив, стал еще плотнее. Сквозь его пелену он все-таки смог различить двигающиеся к нему фигуры людей. Они вырастали до размеров мифических циклопов, и первая, что встала перед ним, расставив ноги и уперев в гальку древко копья, что-то крикнула тем, что спешили к нему. Голос оказался высоким и чистым, как горный ручей, и Маний ощутил, как сильно хочет пить. Глотка пересохла настолько, что напоминала окаменевшее русло ручья. Он запрокинул голову выше, чтобы выпросить у «циклопа» глоток живительной влаги, и тот наклонился к нему. Длинные светлые волосы, в которых искрилось солнце, закрыли небо, но лица Марциал рассмотреть не успел. Туман спеленал его зрение и его разум, голова закружилась и отяжелела настолько, что он уже не мог удерживать ее на плечах. В отчаянной попытке он открыл рот, чтобы наполнить легкие воздухом, но вместо этого резко, как в бездонную пропасть, провалился во тьму…

Бушующий понт носил его по волнам, как личную собственность, он словно наслаждался своей властью над ним, беспомощным и