Пепел и кровь - Вадим Николаевич Поситко

Гипепирия заменила ей родителей, вырастив как родную дочь и отдав столько тепла и любви, каких хватило бы на тысячу маленьких девочек. А она даже не успела попрощаться с ней, сказать последние ласковые слова. Оставаясь одна, Гликерия рыдала в промокшую насквозь подушку, и горе ее было глубоко и безбрежно, как далекий, никогда не виданный ею океан.

Когда тело царицы-матери было подготовлено – омыто и умащено медом, – в маленьком храме усадьбы провели служение, после чего длинная процессия из верховых и телег выехала из ворот в направлении Пантикапея.

– Никак вестовой! – Клеон указал Лукану на мчащегося к усадьбе во весь опор всадника.

Гонец застал процессию в самом начале ее движения, когда последняя телега с прислугой царицы только-только выехала из ворот. Он направил коня прямиком к Лукану и вручил ему небольшую тубу, где обычно хранили пергамент.

– Трибун, письмо из Херсонеса! – доложил он, заинтересованно поглядывая на вереницу повозок и всадников.

– Ты из Феодосии? – поинтересовался Гай, распечатывая пергамент.

– Да, господин. Письмо пришло с кораблем только вчера. Последние дни непогода мешала судоходству.

Письмо было от Флакка. Он обстоятельно описывал гибель римских галер и либурны и то, что произошло потом. В его красноречивом изложении тавры выглядели лишенными человеческого облика злодеями, и Марк выражал надежду, что Марциала погубило море, а не копья или дубины этих дикарей. Лукан не мог с ним не согласиться, и к тому моменту, когда закончил чтение, его уже обуревала такая ненависть к обитателям таврийских гор, что гонец, увидев, как меняется его лицо, всерьез испугался.

– Благодарю тебя за службу. – Лукан бросил ему золотой.

Гонец при виде такой щедрости осмелел.

– По какому поводу такой богатый караван? – кивнул он в сторону процессии.

– Умерла царица-мать Гипепирия! – ответил за Гая Клеон и одарил парня еще одной монетой. – Возвращайся в Феодосию и передай эту скорбную весть. Пусть власти города позаботятся, чтобы она дошла до Херсонеса.

– Все исполню, господин! – выпалил гонец, кивнул трибуну и, развернув лошадь, умчался обратно.

Лукан подъехал к повозке с высоким балдахином, в которой на мягких подушках сидели Гликерия и Туллия. Маленький Сервий спал на руках Гликерии. Она, увидев мрачное лицо мужа и свиток пергамента в его руке, забеспокоилась:

– Что-то случилось, Гай?!

К горлу Лукана подступил соленый комок, но он нашел в себе силы ответить спокойно:

– Погиб Марциал. Он был на одном из разбившихся о скалы кораблей.

– О, боги! – воскликнула Гликерия, прижимая к груди сына – За что они обрушили на нас столько горя, Гай?! За что?!

– Не знаю, дорогая, – ответил он, но перед глазами, как из пелены тумана, возник пылающий Успе и его залитые кровью улицы. – Но за все в этом мире нужно платить.

Гликерия посмотрела на него непонимающе, однако докучать вопросами не стала. Что-то во внешнем облике супруга изменилось, но что именно, она пока понять не могла.

Глава 25

Сколько дней Маний Марциал провел на ворохе шкур, заменивших ему постель, он не сказал бы, даже если бы его попросили об этом боги. Дни сменялись ночами, ночи – днями, и так длилось до тех пор, пока он не смог самостоятельно передвигаться по комнате, в которой жил. Его сиделка почти всегда находилась рядом, отлучаясь лишь за едой и лечебными травами, которые, видимо, собирала где-то неподалеку. Свои первые шаги он сделал с ее помощью и с ее помощью начал изучать язык племени, пленником которого волею судьбы стал. Как с ним поступят, когда он будет полностью здоров, Марциал не знал. Так далеко его воображение не заходило. Единственное, что волновало его по-настоящему, будоража кровь и укрепляя желание исцелиться, это дикая светловолосая девушка, прекрасная, как восход солнца, и неприступная, как скалы ее родного берега. Он часто повторял ее имя и, глядя в земляной потолок, с нетерпением ждал той минуты, когда увидит ее вновь.

Кора заглядывала в домик каждый день, но ненадолго. И с каждым днем, – или Марциалу так только казалось, – ее отношение к нему становилось чуточку благосклоннее. Она чаще улыбалась и дольше задерживала на нем свои серо-голубые глаза. А когда он начал делать первые шаги, принесла специальную палку для ходьбы.

– Что делают в вашем племени с пленниками? – с трудом подбирая слова, спросил Марциал у сиделки, когда более-менее стал понимать язык.

Эгла – так звали женщину – прищурилась, вглядываясь в него, затем завертела головой, будто выискивая что-то, и, наконец, взяла один из камней очага, выложенного в центре помещения. Подняла его над головой и приложила к ней, клацнув языком так громко, что Маний вздрогнул.

– Камнем по голове и – в воду? – догадался он, передернув плечами. Не такой смерти он ждал, будучи воином.

Сиделка закивала и ткнула в него пальцем.

– Тебя не бить по голове камнем!

– Это за что мне такая честь? – удивился Марциал.

– Племя решает, как поступить с пленником.

– И что племя решило в отношении меня?

– Кора расскажет. Ее проси.

– От нее дождешься, – проворчал Маний, но в душе обрадовался поводу поговорить с девушкой более обстоятельно, чем прежде.

Она появилась вечером перед заходом солнца и, как обычно, сперва расспросила Эглу о здоровье пленника. Затем принялась сама осматривать его раны. У Марциала были повреждены левое плечо и бедро – им изрядно досталось, когда его тащило по морскому дну. На месте содранной кожи нарастала новая, ссадины зажили, и Кора, удовлетворенно качнув головой, переместила пальцы к вправленному плечу. Оно еще ныло, и Марциал стиснул зубы, когда девушка надавила на него. Их глаза встретились, и она надавила на плечо сильнее. Ее глаза источали смешанное с любопытством озорство, но Маний не дал ей повода насладиться его слабостью, натянув на лицо маску равнодушия. Наконец она приступила к осмотру его головы. Благодаря сбивчивым объяснениям сиделки, он уже знал, что получил сильный удар чем-то тяжелым и только чудом его череп не треснул пополам. Этим объяснялась частичная потеря памяти, что, впрочем, не особо Марциала расстраивало. День за днем, крупица за крупицей память возвращалась к нему, хотя пока что он и не мог вспомнить самого главного: какие боги морей и ветров занесли его в эту глушь.

– Наложи свежие повязки, – распорядилась Кора, отступая от ложа Марциала и разглядывая его с высоты своего роста.

– Конечно, конечно, – засуетилась Эгла.

– А ты хорошо сложен для городского воина, – с долей иронии заявила девушка.

Марциала едва не покоробило. Он побагровел и, лихорадочно подбирая слова, но сдерживая себя, как можно вежливее ответил:

– Я не был городским воином. Я