Старинные часы - Аделаида Александровна Котовщикова

Мальчики за столом. На тарелках перед ними блинчики с вареньем. Андрюша уплетает за обе щеки. Тишка сидит неподвижно, опустив глаза.

— Ешь, пожалуйста! — просит бабушка. — Не стесняйся! Мы люди свои, что нас стесняться? А как поживает твой друг?

Тишка вздрагивает, глаза наливаются слезами. Он сопит, раздувает ноздри, слезы уже текут по щекам ручейками. И, хлюпая носом, он выплескивает из себя вместе со всхлипом:

— Нет у меня друга!

— Поссорились? — Александра Ивановна сильно смущена: опять разбередила мальца. Но кто мог думать, что именно этот вопрос задавать не стоит? — Ничего, помиритесь…

— Он… он… — вскрикивает Тишка, — сказал: «Отойди!» На девчонку польстился-а-а…

— Подумайте! — Присев рядом с Тишкой на стул, Александра Ивановна сочувственно качает головой. — А… большая девчонка?

Внук Андрюша таращит глаза, рот у него набит — от удивления забыл жевать.

— Ма-а-ленькая, — плачет Тишка. — Глупая. «Я пред-по-ла-гаю!» Это она так. А Кит: «Отойди! Раз люди боятся».

Проглотив наконец, Андрюша говорит:

— Врешь ты, что рыба сказала: отойди! Рыбы же не говорят.

— Какая рыба? — сердится Тишка. — Кит мой друг… бывши-и-ий… — Последнее слово тонет в потоке слез.

— От Никиты часто зовут Китом. — Александра Ивановна осторожно гладит Тишку по голове. — И кит не рыба, а животное морское. Ну, не плачь, Тишенька! Кушай! — Она натыкает блинчик на вилку, подносит ко рту Тишки. — Открой! Вот так.

Тишка машинально жует.

— А почему он… этот с рыбьим именем, сказал: «Отойди, раз люди боятся»? — допытывается Андрюша.

— Это та, глупая, что «пред-по-ла-гаю»… она сказала: «У него шкар-ла-ти-на!» — Тишка с возмущением шмыгает носом и тычет себя пальцем в забинтованное горло.

Выражение лица у Александры Ивановны становится напряженным: не привела ли к Андрейке заразу?

— У тебя болит горло?

— Да ничуть! — восклицает Тишка. — Да-авно болело когда-то. А баба Маня все мотает на шею. Гулять не пускает незамотанного.

— Ты уже ходишь в школу? — спрашивает Андрюша.

— Я бы ходил! — В тоне у Тишки зависть и обида. — Мне уже через месяц семь лет будет. Попросить бы — и приняли б! Всего-то двух месяцев, ну еще три дня, не хватало. Просто маме некогда было записать меня в школу. Вот!

Поколебавшись — кто знает, какой вопрос вызовет слезы у этого бедолаги, — Александра Ивановна спрашивает:

— В детсад так и не ходишь?

— Некогда маме со мной на анализы таскаться, — угрюмо говорит Тишка, уже самостоятельно принимаясь за второй блинчик.

— Все твоей маме некогда! — восклицает Андрюша. — Так пусть папа тебя в школу запишет!

Тишка усмехается и произносит пренебрежительно-снисходительным тоном, который ясно дает понять, что слова Андрюши глупы до чрезвычайности:

— Так у меня же нет папы! И никогда не было.

— А поче…

— Андрей! Ты носом ел, что ли? — торопливо говорит Александра Ивановна. — На кончике носа у тебя варенье. Клевал, видно. Вишь какой дятел!

Андрюша хохочет:

— Я дятел! Я дятел!

Тишка скупо улыбается. И вдруг, снова став сумрачным, выпаливает:

— Я зря родился!

Минута тишины. Андрюша пялится на Тишку, не зная, как отнестись к его словам. Александра Ивановна растерянно моргает. Сильно закашливается — даже слезы на глазах выступают, — бормочет:

— Чем-то я поперхнулась… — Откашлявшись, говорит: — Мне кажется, Тихон, я услышала от тебя какую-то глупость. Никто не родится зря. Даже маленькая мушка, лягушонок или… комар. А ты человек. Ты еще летчиком станешь.

— Нет, — говорит Тишка.

— Почему?

— У меня самолет упадет.

— Чего ради? Ну, космонавтом. Там некуда падать… в безвоздушном пространстве. — А сама подумала: «Из такого болезненного какой космонавт?. И вообще мелю какую-то чушь… кажется, падают и из космоса…»

— А я буду моряком! — радостно заявляет Андрюша. — Пойдем покажу, какие у меня пароходы! — Он тащит Тишку в другую комнату.

Убирая со стола, Александра Ивановна все время слышит через открытую дверь веселый, бойкий голос Андрейки, лишь изредка — хрипловатый, стеснительный Тишкин. Этот их неожиданный гость младше Андрея на полгода, меньше ростом, не умеет читать, что они уже выяснили, но Александру Ивановну не оставляет ощущение, что он старше ее внука — отличника и спортсмена.

Дав ребятам поиграть, Александра Ивановна напяливает на Тишку, поверх колготок внука, Тишкины штаны, просохшие на батарее, обувает его в старые Андрюшины сапоги — побывавшие в лужах еще полны сырости — и провожает Тишку домой.

7

На прощание Андрюша подарил Тишке резинового страусенка, очень симпатичного. Тишка не хотел брать. Андрюша совал ему страусенка, а Тишка прятал руки за спину. Баба Саша забрала у внука игрушку и со словами: «Спасибо, Андрюшенька» — положила страусенка Тишке под пальто — голова торчит между пуговицами, а одна пуговица не застегнута. Так страусенок и пропутешествовал к Тишке домой.

Теперь надо было познакомить его с Шариком, обезьянкой, грузовиком и одноухим зайцем. Страусенковым клювом Тишка тыкал по очереди во всех жителей и шептал:

— Здравствуйте, здравствуйте! Я родом из Африки и бегаю быстрее лошади. Подрасту — я ведь еще маленький — и тебя, грузовик, обгоню в два счета.

О том, что страусы — лихие бегуны, Тишка узнал от Андрюши и очень за страусенка гордился. Шарик пофыркивал и ворчал:

— А я зато лаять умею! — считал, что страусенок слишком хвастается.

Копошась в своем углу, Тишка краем уха прислушивался к разговору двух бабушек — своей бабы Мани и Андрюшиной бабы Саши.

Рядышком они сидели на диване, на котором на ночь стелила себе мама, когда была ей охота стелить, а не просто повалиться в халате, прикрывшись пледом, и тогда бабушка подходила, наклонялась и принюхивалась, не пахнет ли, не дай бог, от мамы вином; Сидели обе бабы такие разные, друг на дружку непохожие: одна широкая, расплывшаяся, еле шевелящаяся, только голова трясь-трясь помаленьку, другая сухонькая, узенькая и даже сидя подвижная, то выпрямится, то седыми кудерьками тряхнет и рукой их подправит, то плеча бабы Мани коснется — птичья лапка взметнулась, — то сморкнется в платочек, из кармана вязанки вынутый.

Разговор бабушек протекал по взгорьям и оврагам: вздымнется кверху, потом вниз ухнет, пропадет и опять вздымнется, Андрюшина баба Саша шелестела чуть слышно, слов не разобрать — овраг. А баба Маня гудела — взгорье, разобрать-то можно, но зато все такое привычное, что Тишке совсем не хотелось слышать: сто или тысячу раз уже слышал.

— Притопталась я… за всю-то жисть! — гудела баба Маня. — Скоро девять десятков стукнет, поди, натопчешься. И все-то померли. Которых хвороба или что, которых война сглотала. Одна только Клашка и осталась, меньшого мово сынка самая младшенькая. Да я, старая кочерга. Вот и живем. А было у меня восемь дитёв.

Чего-то прошелестела баба Саша, и снова гуд:

— Польстилась на