Старинные часы - Аделаида Александровна Котовщикова
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Заноза недоверия остро и бескомпромиссно вонзилась в Тишкино сердце да там и застряла. На всю жизнь. И невдомек было Тишке, что друг его Кит, которому так беззаветно и преданно отдал он всего себя без остатка, даже не заметил, какое страшное предательство он совершил.
Непапа
— Ты знаешь, баба, мы шли с мамой и видим: на том углу пьяный лежит. Головой прямо на тротуаре и… кровь! — В тонком голосочке ужас, отвращение, брезгливость, маленькая теплая рука вздрагивает в руке бабушки.
Наде шестой год. Светлые, легкие кудряшки взлетают, когда она поднимает голову, качается хохолок на макушке, перетянутый "бантом. Они возвращаются из детсада. Улица залита солнцем. Недавно прошел дождь, прибил пыль. В поблескивающих лужах плавают первые осенние листья.
— Да, это ужасно, — соглашается бабушка. — А погода-то какая хорошая! Мы еще с тобой сегодня погуляем. — Но отвлечь внучку не удается.
— И у него есть дочка, — продолжает Надя. — У того, что лежал… головой, ну, прямо на тротуаре!
— Большая?
— В детсад ходит. В старшую группу.
— Откуда ты знаешь?
— Мама говорила, что у него есть дочка… Боится очень папу, когда он пьяный.
— Бояться не надо, — с тяжелым вздохом говорит бабушка. — Он же папа, дочку так любит.
— Папу-то и я люблю! — с непонятной для бабушки многозначительностью говорит Надя и бежит за кошкой.
Задрав хвост, кошка важно шествует по двору. Заметив приближающуюся Надю, пускается галопом и скрывается в подвальном окне.
— Не дала погладить, — огорчается Надя. И добавляет себе в утешение: — Наверно, к котеночкам торопилась.
Дома Надя занялась своими игрушками, разговаривает с ними, смеется. Но когда узнает от бабушки, что скоро семь часов, притихает, бросает игрушки, ходит по комнатам, беспокойно прислушивается. Мама сидит на диване и вяжет с нахмуренным, лицом, то и дело раздраженно пересчитывает петли.
Наконец щелкает дверной замок. Раздается веселый голос:
— Как поживаете, народ?
Надя мчится в переднюю и повисает на шее у отца с радостным криком:
— Папуля! А у нас в детсаду черепаха убежала!
Папа подхватывает дочку под мышки, поднимает высоко над полом:
— Ну и негодница же эта черепаха! Ничего, назад прибежит!
Болтая в воздухе ногами, Надя восторженно хохочет. И все вокруг довольные, улыбаются, шутят. От этого так приятно и спокойно, и, когда укладывается в постель, Наде спится сладко-сладко.
А через несколько дней, услышав щелканье замка, Надя выглядывает в переднюю и в испуге отскакивает, быстро захлопывает дверь детской.
Кто-то высокий, широкоплечий не входит, а влезает в квартиру, пошатываясь. Этот, кто пришел, такого же роста, как папа, и у него такого же цвета волосы. Но это не папа, нет, нет! У этого дядьки чужое лицо, и он что-то невнятно бормочет.
Через закрытую дверь Надя слышит, как вскрикивает мама:
— Опять! Мерзавец! Скотина!
Смятенный голос бабушки:
— Раздевайся скорей! Иди ложись! Не смей лезть к ребенку! Не смей!
Дверь, за которой притаилась Надя, распахивается. Непапа вламывается в детскую. Бабушка хватает его за плечи. Но Непапа сильнее (конечно, это не папа, ведь папа всегда так ласков с бабушкой!). Он отталкивает бабушку и пошатывающейся походкой направляется к Наде, протягивает длинные руки. Надя отбегает с плачем, мечется по комнате, забивается в угол.
— Ты же пугаешь ее! Убирайся! — Бабушка загораживает собой Надю. Мама колотит Непапу кулаками по спине и всячески ругает.
С трудом маме и бабушке удается вытолкать его из детской в другую комнату. Приблизившись на цыпочках, Надя осторожно туда заглядывает. Готовая каждую секунду убежать, она наблюдает, как с Непапы сдирают пальто, обрушивают его на диван и стаскивают с него ботинки. Все это делает бабушка, а мама ей помогает и в то же время продолжает лупить Непапу чем попало — снятой со своей ноги туфлей, раскрытой книгой. Уже можно бы не лупить: ой не сопротивляется, лежит неподвижный и беспомощный. Но мама от обиды и злости не может остановиться.
— Ну будет, будет, — уговаривает ее бабушка. — И как он домой добрался? Как его дружинники не задержали?
— Товарищи до самой двери проводили, — злым голосом отвечает мама. — Все они заодно. А пили, это уж точно, на его денежки! Сколько же у него было с собой? — Она наморщивает лоб, соображая. Красивое лицо мамы осунулось, обычно аккуратно уложенные волосы висят вдоль щек.
Наде неприятно видеть всегда прибранную маму такой растрепой. И она сердито думает: «Он виноват! Он! Непапа!»
За ужином Надя отказывается от еды. Бабушка сидит возле нее и потихоньку упрашивает:
— Кушай, пожалуйста!
Мама тоже ест нехотя, вдруг бросает вилку, не донеся до рта, и выходит из кухни.
Надя говорит шепотом:
— Пошла проверить, не закурил ли. Прожжет окурком диван, уже сколько на одеяле дырок.
Бабушка смотрит на нее с испугом!
— Да ешь ты, ради бога! — и сама подносит к Надиному рту ложку с пюре.
В эту минуту возвращается мама. И сразу взрывается:
— Кормите с ложки?! Да вы с ума сошли! Избаловали — больше некуда!
Крик обижает Надю, и она начинает плакать.
— А ну замолчи, а то отшлепаю! — сердится мама. Плач переходит в рыдание.
— Ребенок-то ведь не виноват, — тихонько говорит бабушка.
— Больше всего виноваты вы! — резко говорит мама. — Всегда все ему позволяли. Ваш сыночек! Воспитали сокровище!
Бабушка виновато вздыхает и молчит. Наде становится ее жаль. Перестав плакать, она недовольно смотрит на маму и уже открывает рот, чтобы сказать: «Не ругай бабушку!» Но не решается — уж очень у мамы раздраженное лицо — и молча закрывает рот.
Уложенная бабушкой в постель, она засыпает быстро, но во сне мечется, вскрикивает: «Не хочу! Не хочу!» Сквозь сон смутно чувствует, как гладят ее по спине, по голове бабушкины руки, и затихает. Потом снова лезет к ней кто-то страшный, и она снова мечется…
…Наде семь лет. Она уже первоклассница, и к тому же отличница, веселая и живая девочка. Знает она, как ей кажется, очень много. Хоть спросонок ответит, что после точки слово пишется с большой буквы и всякие имена тоже, а если шесть плюс икс равно десяти, то икс конечно же будет равен четырем. Читает она без единой запинки и прочла уже кучу книг. А стихов наизусть и всяких песенок знает уйму.
Обо всех окружающих у нее имеется собственное представление, и действует она соответственно этому представлению.
Учительницу надо любить, потому что
