Петербургский врач 2 - Михаил Воронцов

скамьях сидело человек десять — извозчик с разбитой губой, две бабы в платках, дворник в засаленном фартуке, мелкий чиновник, нервно перебиравший бумаги. Все они с одинаковым выражением покорного ожидания смотрели на закрытую дверь кабинета.

Городовой подошел к письмоводителю — сухощавому человеку в потертом вицмундире, сидевшему за конторкой у входа в кабинет.

— Протокол о незаконном врачевании, — сказал городовой, протягивая бумагу.

Письмоводитель взял протокол, пробежал глазами, поднял на меня взгляд поверх очков.

— Дмитриев?

— Да.

— Присядьте. Ждите вызова.

Я сел на скамью рядом с извозчиком. Тот покосился на меня, шмыгнул носом и отвернулся. За дверью кабинета глухо звучал голос — кого-то распекали, и довольно энергично. Потом дверь распахнулась, и оттуда вышел бледный мужик в рабочей одежде, прижимая к груди какую-то квитанцию. За ним высунулся секретарь суда или не знаю кто.

— Дмитриев! Заходите.

Кабинет мирового судьи оказался неожиданно просторным. Высокие окна, выходившие на Литейный, давали достаточно света даже в пасмурный день. У стены стоял огромный шкаф, набитый подшивками дел, на столе громоздились стопки бумаг, чернильный прибор и бронзовый колокольчик. За столом, в тяжелом кресле с высокой спинкой, сидел судья.

Это был старик лет семидесяти на вид, с совершенно лысой головой и кустистыми седыми бровями, нависавшими над маленькими, глубоко посаженными глазами. Лицо у него было желчное, с резкими складками у рта. Мундир застегнут на все пуговицы, на шее — какой-то орден. Смотрел на меня мрачно, даже с брезгливостью

— Дмитриев Вадим Александрович? — спросил он.

— Да, господин мировой судья.

Он взял со стола мой протокол, надел пенсне на тонком шнурке и стал читать. Читал медленно, шевеля губами, и время от времени поднимал на меня глаза, словно сверяя текст с оригиналом. Городовой стоял у двери навытяжку.

— Та-а-ак, — протянул судья наконец. — Объявления в «Петербургском листке» и «Биржевых ведомостях». Оказание медицинских услуг на дому. Диплома нет. Звания нет. Свидетельства фельдшерского нет. Так?

— Нет, — подтвердил я.

Судья снял пенсне и положил на стол. Без пенсне его глаза казались еще меньше и злее.

— Сколько вам лет, Дмитриев?

— Двадцать пять.

— Двадцать пять, — повторил он с каким-то мрачным удовлетворением. — Двадцать пять лет, и уже мошенничаете. Без образования, без диплома, без малейшего на то права.

— Господин мировой судья, я действительно оказывал помощь больным. Но я не шарлатан. Я обладаю медицинскими знаниями и…

— Знаниями, — перебил судья, и в его голосе зазвенело что-то вроде презрения. — Знаниями. Откуда же, позвольте узнать, у мещанина двадцати пяти лет от роду, не окончившего ни академии, ни фельдшерской школы, взялись медицинские знания?

— Я много изучал медицину самостоятельно…

— Самостоятельно! — судья хлопнул ладонью по столу. Чернильница подпрыгнула. — Вы слышите? — обратился он к городовому. — Самостоятельно. Книжек начитался — и пожалуйте, лекарь. А знаете ли вы, Дмитриев, сколько лет учатся настоящие врачи? Пять лет в академии. Пять лет, а потом еще практика, экзамены. Люди тратят лучшие годы жизни, чтобы получить право лечить. А вы? Вы решили, что это все лишнее? Что можно так, с улицы?

Я молчал. Спорить было бессмысленно, а объяснять — невозможно.

— Знаете, что самое скверное? — продолжал судья, и голос его стал тише, но от этого не менее злым. — Самое скверное, что вы не один такой. Каждый месяц ко мне приводят знахарей, бабок, шарлатанов, которые калечат и убивают людей. На прошлой неделе привели одного — он лечил чахотку ртутными втираниями. Пациент умер от отравления. Месяц назад — повитуху, которая за рубль принимала роды и занесла родильную горячку трем женщинам. Две скончались. И все они, все до единого, говорили мне то же самое, что говорите вы: «Я знаю, как лечить. Я помогал людям». А потом их пациенты оказываются на кладбище.

— Ни один из моих пациентов не пострадал. Я могу назвать имена, вы можете проверить…

— Не пострадал! — судья подался вперед, навалившись грудью на стол. — А откуда вы знаете? Вы что, следили за каждым, кого лечили? Вы знаете, не стало ли кому-нибудь хуже после ваших порошков или что вы им давали? Вы наблюдали побочные эффекты? Вы вообще знаете, что такое «побочный эффект»?

Мне очень хотелось сказать, что я знаю о побочных эффектах больше, чем все врачи Петербурга вместе взятые. Но сейчас остается только прикусить язык.

— Я извлекал металлическую стружку из глаза рабочего, — вздохнув, сказал я. — Лечил потницу у младенца. Вправлял вывихи. Вскрывал абсцессы. Все это элементарные процедуры, которые…

— Элементарные! — судья откинулся в кресле и засмеялся каким-то кашляющим смехом. — Элементарные процедуры. Извлечение инородного тела из глаза — элементарная процедура. Вскрытие абсцесса — элементарная процедура. Скажите это хирургу, который пять лет стоял у операционного стола, прежде чем ему доверили скальпель. Вы опасный человек, Дмитриев. Опасный именно потому, что верите в собственную правоту. Шарлатан, который знает, что он шарлатан, хотя бы осторожен. А вот самоучка, убежденный в своей гениальности, — тот наломает таких дров, что потом никакой настоящий доктор не соберет.

Он помолчал, побарабанил пальцами по столу.

— У вас есть совесть, Дмитриев?

— Есть, — ответил я. Обвинения и призывы к совести мне уже порядком надоели.

Судья покачал головой.

— Нет, Дмитриев. Совесть — это когда человек понимает границы своих возможностей. Вы не захотели учиться. Не захотели годами сидеть за книгами, сдавать экзамены, работать фельдшером за копейки. Вы решили, что это все для дураков, а вы — особенный. Вы сразу решили зарабатывать деньги. На чужих страданиях, на чужом невежестве. Бедные люди, которые не могут позволить себе настоящего врача, идут к вам, потому что вы берете дешевле. А вы этим пользуетесь. И называете это совестью.

Он надел пенсне и взял перо.

— Слушайте решение. По статье сто четвертой Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, за незаконное врачевание лицом, не имеющим на то диплома или свидетельства, Дмитриев Вадим Александрович приговаривается к денежному взысканию в размере двадцати рублей. При невозможности уплаты штраф заменяется арестом на срок до одного месяца.

Двадцать рублей. Да уж.

— Штраф подлежит уплате в течение двух недель в казначейство, — продолжал судья. — Квитанцию получите у письмоводителя.

Он поставил подпись, промокнул чернила и поднял на меня глаза.

— И вот что я вам скажу, Дмитриев. В этот раз — штраф. Если ко мне поступит повторное дело