Наша родная - Лев Леонидович Сорокин

семья Трошиных сидела в темной избе. Меня встретили холодным молчанием. Все видели, что я уже несколько раз ходил к гитлеровцам в школу. Я позвал отца Трошина на улицу.

— Завтра в девять часов немцы расстреляют вашего сына, — сказал я.

— Знаю, — грубо ответил он.

— Надо что-то сделать. Так они расстреляют всех ребятишек.

— Сергей Николаевич, отбивать их надо, отбивать, — заговорил он, жарко дыша мне в лицо. — Я уже все придумал. У сарая один солдат ходит. Его, — он резко махнул рукой, — а потом сбить замок и всех выпустить.

— Ну, а другие? Думаете они простят селу?

— Нам с ними в мире не жить. Рано или поздно, всем в драку идти придется. А если так — они всех, как кур, порежут.

Мы зашли еще в один дом, и там тоже никто не спал, и там тоже сказали, что надо выручать ребятишек. Втроем мы подошли к сараю, где сидели школьники. Немца мы прикончили без шума, сбили замок и открыли ворота.

Но что делать дальше? Отец Васи Трошина сказал, что всем нам надо уходить в лес. А что там будет — увидим.

И мы, девятнадцать человек, ушли в лес. Я опасался, что гитлеровцы в ответ на освобождение ребят расстреляют кого-либо в селе. Но они сочли, что освобождение школьников — дело моих рук и через два дня напечатали объявление о награде в тысячу рублей тому, кто доставит меня живым или мертвым в ближайшую немецкую комендатуру.

Поджог сарая, как я и подозревал, совершили мои ученики.

Василек стоял передо мной. Лицо его осунулось, глаза были все те же лучистые, но лицо как-то огрубело за эти недолгие дни. Говорил он со мной как равный.

— Зачем вы это сделали? — спросил я.

— Они думают, что победили нас. А мы показали, что они не победили.

Это говорил не мальчик, а мужчина. И я понял, что если хочу быть в их глазах достойным человеком, то обязан вести их тем путем, который они сами выбрали для себя, и тогда могу считать себя равным с ними.

— Что же мы будем делать теперь? — спросил я.

— Бороться!

Мы начали эту борьбу. Ребята рассыпались по окрестностям в поисках оружия. Скоро нам удалось кое-что достать и немцы стали бояться ходить в одиночку из деревни в деревню. В них стреляли из засад, поджигали дома, где они останавливались на ночевки.

Недолго мы были одни. Пошла народная война. Мой маленький отряд, успевший совершить несколько налетов, распался, и ребята разошлись по другим отрядам. Сам я принял командование над группой в тридцать человек.

Василек был со мной. Он служил разведчиком, ходил в глубокий тыл врага, водил какими-то неведомыми дорогами партизан. Удача сопутствовала ему. Я был его учителем в школе, а он научил меня тому, как должен человек вести себя в дни народных испытаний. За это я заплатил большой ценой. Я не спас от смерти двух своих учеников и до сегодняшнего дня не могу простить себе этого. Даже в тот день, когда мне давали орден, я вспоминал Сережу Снегирева и Геню Соколова.

Как-то Василек сказал мне, что он поклялся достать предательницу Линден. Много людей выдала они гитлеровцам. Как плохо знаем мы иногда людей, с которыми живем рядом. Кто мог подумать, что она будет самым опасным и подлым человеком в наших местах. Она предавала людей с которыми провела большую часть жизни. Мы уже давно вынесли ей приговор, но не было случая привести его в исполнение. Линден знала наш народ и вела себя осторожно, никуда не отлучалась из комендатуры. Васильку я поручил следить за ней и вскоре забыл об этом. Было много всяких других забот.

В декабре, вернувшись из разведки, Василек пришел ко мне и сказал, что у Линден заболела сестра и сейчас Мария Юрьевна живет в селе Шилово. Я разрешил Васильку пойти туда, взяв с собой еще двух бойцов. Они пошли на лыжах. Ночью разыгралась метель, и я очень беспокоился, как бы они не сбились с дороги. Трое партизан поехали к ним навстречу. Я не спал всю ночь, волнуясь за своих друзей.

Уже под утро услышал я голоса на улице и, выйдя из землянки, увидел в вихрях крутящегося снега лыжников. Они волокли сани, и на них лежал большой сверток, отдаленно напоминающий человека. Я даже подумал, что это раненный партизан.

В землянке они развернули этот сверток. Линден плакала, ломала пальцы, и перстни поблескивали на них. За зиму у меня выросла большая борода. Мария Юрьевна не узнала меня.

— Пощадите, пощадите! — молила она. — Обещаю, что я ничего дурного не сделаю вам. Мне недолго жить! Пощадите!

— Да, вам не долго жить, — сказал я, и она, услышав мой голос, узнав, поняла, что прощения ей не будет.

— Сергей Николаевич, у вас была мать, — сказала она.

— У меня были ученики, — ответил я. — Вот ваш судья, — показал я на Василька. — На вашей совести много жизней. Сейчас вы должны сказать, кто еще на подозрении у немцев.

Она называла фамилии людей, уже приговоренных немцами к смерти как пособников партизан, а также имена людей, изменивших своему народу. Мы многое узнали от Линден.

Утром она была расстреляна перед строем партизан…

За дверью послышались голоса, и Стрижов замолчал, прислушиваясь. В избу вошел Лавриков, протянул какую-то бумажку. Стрижов взглянул на нее и спросил:

— Разведку выслали?

— Отправили.

— Объявляй тревогу!

В двенадцати километрах от села, где мы стояли, появились немецкие каратели. Предстоял ночной бой. Стрижов получил приказ — устроить на шоссе засаду и уничтожить немецкую группу.

Минут через пятнадцать мы уже выехали из деревни. Стояла темная ночь. Моросил ленивый дождь. Моя лошадь шла в хвост лошади Стрижова. Покачиваясь в седле, закрыв глаза, целиком полагаясь на лошадь, в полудремоте, я думал о большой судьбе людей, разделявших горе своего народа, и о мужественно-прекрасном сердце партизанского командира — учителя из Заречья.

В. Акулов

УТРО