Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

пальцем на пролом, но Сигрид не могла отвести взгляд от их убежища, и на ее лице была скорбь. Льеке, позабыв обо всем, кинулась к ней. Берта, стоя на коленях, разгребала кирпичи, и Льеке увидела руку, бледную и тонкую, а еще обрывок ткани в горошек. В следующий миг она уже была рядом с Бертой и помогала ей. Берта отбросила еще один кирпич, и открылось лицо – изуродованное с одной стороны, но все еще узнаваемое.

– Хайди! – всхлипнула Льеке.

Она обхватила голову подруги в попытке привести ее в чувство, но голова повисла, безжизненная, в ее руках. Ладонь, которая минуту назад хлопала по скамейке, больше никогда не шевельнется, глаза, которые Хайди саркастически закатывала, закрылись навсегда.

– Надо вытащить ее отсюда!

Она сама не знала, зачем это нужно. В Аушвице негде было хоронить покойных, но ей невыносимо было думать, что любимая подруга так и останется лежать под грудой холодных камней. По крайней мере, они положат ее под открытым небом, с которого ей нанесла удар судьба. Льеке продолжила разбирать кирпичи; Берта ей помогала. Сигрид присоединилась к ним, но ее руки так дрожали, что от нее было мало толку.

– Ты сидела рядом? – спросила Сигрид дочь. – Ты была с Хайди?

Льеке остановилась и уставилась на мать; смысл вопроса постепенно доходил до нее. Она посмотрела на мертвую подругу. Они сидели вместе, прямо здесь, возле дверей. Если бы она не встала и не пошла искать Сигрид, то оказалась бы похоронена под этими же кирпичами.

– Не имеет значения, – мрачно ответила Льеке. – Ее надо вытащить!

Вместе они откопали Хайди, осторожно подняли ее и вынесли на небольшой, более-менее свободный участок земли снаружи. Им пришлось поднырнуть под обрывок колючей проволоки, и та зацепила Сигрид за рваную юбку, но она просто дернула ткань, торопясь найти место для мертвой подруги. Берта поправила на Хайди платье, Сигрид пригладила ее короткие волосы, а Льеке сложила ей руки на груди.

– По крайней мере, смерть была мгновенной, – сказала она, но ноги у нее подкашивались, и по телу шла дрожь от постепенного осознания того, что она могла бы сейчас лежать с Хайди рядом. Ее тоже могло убить.

– Мама! – прошептала Льеке, и в глазах у нее помутилось.

Сигрид взяла ее за руку, но голос, называвший ее имя, звучал как-то странно. Может, от взрыва у нее что-то со слухом? Сигрид открыла и закрыла рот, издав резкий, почти животный стон, и собственное имя долетело до Льеке снова:

– Льеке!

Льеке обернулась: из большого здания, поврежденного взрывом, в дыму и пыли выходил Тоби. Он не сводил с нее глаз, и эти глаза были не большими и напуганными, как она представляла, а смелыми и ясными. Он стал высоким, и хотя руки и ноги Тоби остались худыми, плечи заметно раздались. Бомба снесла стену между ними, и впервые за год она оказалась от брата на расстоянии вытянутой руки.

– Тоби! – охнула Льеке, а в следующий миг узнала мужчину, которого он вел. Сильно хромая, с кровоточащей раной на лбу, рядом с Тоби шел ее отец.

– Николаус! – Сигрид вскочила, едва не падая на подкашивающихся ногах.

Но где-то в здании за их спинами раздался глухой треск, и Льеке удержала мать, потому что стена начала оседать. Тоби обхватил Николауса обеими руками. Они стояли в проеме, но он обрушивался быстрей, чем Тоби мог бежать, обремененный раненым отцом.

– Тоби! – закричала Льеке, отчаянно желая, чтобы они прорвались.

Балка над проемом трещала и проседала, грозя раздавить их обоих. Тоби и папа погибнут у нее на глазах… внезапно Льеке возненавидела все самолеты, союзнические и вражеские, любые. Она ненавидела бомбы, ненавидела пушки – ненавидела все, связанное с этой чертовой войной.

– Нет! – прошептала она, падая на колени.

Тоби дернулся вперед, но им было не успеть. Их раздавит обломками, обоих, и Льеке с мамой ничего не смогут поделать.

Вдруг за их спинами возник силуэт: он встал в обрушивающемся проеме, приняв на себя его вес. Надолго остановить падение этот человек не мог, не мог предотвратить неминуемое, но лишние несколько секунд позволили Тоби продвинуться вперед, а в следующий миг балка упала туда, где они с отцом только что стояли, и камни осыпались на землю.

Льеке и Сигрид подбежали и потащили Тоби и Николауса дальше, в относительную безопасность внутреннего двора. Тоби медленно отпустил отца, и Сигрид схватила его в объятия, промокая ему кровь обрывками платья и покрывая лицо мужа поцелуями.

Льеке взглянула на Тоби.

– Ты вырос, – запнувшись, произнесла она.

Он рассмеялся.

– Это все, что ты можешь сказать, сестричка?

Сестричка! Это волшебное, удивительное слово, произнесенное среди невообразимой трагедии, едва не заставило Льеке расплакаться. Она шагнула вперед и обвила брата руками. Теперь он был выше ее – уже не младший братишка, а большой и сильный брат. Как же восхитительно! Ей больше не нужно присматривать за ним; скорее, теперь она будет нуждаться в его заботе.

Она развернулась к отцу, глаза которого прояснились, когда Сигрид вытерла ему со лба кровь. Он протянул руку и взял дочь за подбородок.

– Моя Льеке! Моя малышка Льеке. Ты здесь. Мы все здесь.

Это было чудо. Его не могло случиться, но оно случилось. Благодаря одному человеку.

– Кто-то вас спас, – сказала Льеке, указав на обрушившееся здание. – Встал в проеме и помог вам.

– Зачем ему это делать? – спросил Тоби.

– Может, он был не в себе? – предположил Николаус.

– Мне так не показалось, – возразила Льеке. Она отпустила Тоби, подошла с ним к обломкам и там, под балкой, с невидящими глазами, устремленными в небо, и улыбкой на измученном лице, лежал кто-то очень знакомый.

– Это же… – ахнул Николаус.

– …Хельмут, – закончила за него Льеке. Она наклонилась и осторожно прикрыла ему глаза.

Знал ли Хельмут, кого он спасает? Льеке на это надеялась, но вряд ли так и было. Он умер, чтобы двое других людей остались в живых, и, возможно, теперь его истерзанная душа с миром отправилась к Господу.

– Он ненавидел все это, – сказала она. – Ненавидел, во что превратился его народ.

– Не весь народ, – заметил Николаус, касаясь пальцем лба Хельмута. – Спасибо, Хельмут. Спасибо, что спас нас.

Он присел на груду камней, и Льеке, Тоби и Сигрид опустились рядом с ним – снова одна семья. Льеке знала, что это ненадолго, и торопилась насладиться бесценными мгновениями вместе.

– Наоми жива, – сказала она мужчинам. – Жива и беременна.

Она заметила, как Николаус глянул на Сигрид, как ее мать тяжело вздохнула, и поняла, какой им видится за этим смысл, но Льеке знала, что Наоми счастлива, потому что ждет ребенка. В лагере смерти она носила в себе жизнь. В каком-то смысле это была ее личная победа.

– Давайте я вам про нее расскажу, – предложила Льеке.

Вот-вот придут охранники. Вот-вот их разлучат, разгородят стеной, но не сейчас.