Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

дней, и люди начинали верить в чудо их побега. Обоих в лагере хорошо знали, и каждый заключенный желал им успеха.

Единственная проблема была в том, что охрана стала гораздо суровее. А теперь еще и «большие шишки» приезжали, чтобы, очевидно, инспектировать лагерь. Если кого-то из них заподозрят в пособничестве беглецам, то сразу же отправят в Блок 11 – на пытки, – а они наслушались немало жутких рассказов о том, что там творится, и боялись его всеми фибрами души.

Пустой желудок Льеке сжался. Она до сих пор ощущала во рту привкус бумаги, будто комок так и стоял у нее в горле, и по ночам ей снилось, что гестапо узнало, что произошло.

– Нам всем надо принарядиться, – продолжала фрау Грюнвальд, хлопая в ладоши, как будто в школе перед костюмированной вечеринкой. – Сюда доставят новые платья, а штрафная бригада отмоет здание.

– Хорошо бы еще они вычерпали выгребную яму, – пробормотала Берта.

Это была правда. Яма наполнилась почти до краев, и на летней жаре запах и обилие мух стали просто непереносимыми. Пару дней назад Льеке попыталась встать на стульчак, чтобы выглянуть в окно, но от вони у нее закружилась голова, и пришлось спуститься, чтобы не упасть. Будет здорово, если яму очистят, но она заранее жалела людей, которым придется этим заниматься.

Штрафная бригада состояла из заключенных, нарушивших режим. Чаще всего туда попадали коммунисты и русские военнопленные. Их отправляли на самую грязную и тяжелую работу по всему лагерю, и мало кто задерживался там надолго. Очень скоро, избитых и измученных, их увозили на грузовиках в газовые камеры.

– Вот и они, – сказала фрау Грюнвальд, кивая в сторону угрюмой группы заключенных, приближавшихся к конторе с тележкой и лопатами.

Льеке с жалостью посмотрела на бедняг: их одежда была рваной и грязной, щеки еще более запавшими, чем у большинства узников, а глаза пустыми, как будто они уже умерли. Их сопровождало двое конвойных, выкрикивавших приказы. К изумлению Льеке, один из членов бригады внезапно направился в их сторону.

– Нам нужны ведра, – сказал он на чистейшем немецком, – чтобы хорошо сделать работу.

Среди заключенных Аушвица было немало немцев. Многие капо были из числа первых партий преступников, которых свезли в лагерь из тюрем по всей Германии, когда лагерь был основан в 1940 году. Это были злые и жестокие люди, но этот мужчина говорил спокойно и с достоинством, да и произношение выдавало в нем культурного человека. Каким образом он оказался в штрафной бригаде? – недоумевала Льеке.

– Пойдите и возьмите, – сказали ему, после чего охранник наградил мужчину пинком под зад.

Тот обратился к своим товарищам – судя по всему, русским, – и они отправились за ведрами. Льеке и представить не могла, через что они проходят ежедневно. Она была голодна, да, но не умирала от голода. Ходила в обносках, но не грязных. Боялась, но насилие не грозило ей каждую минуту. Она вспомнила, как, по высадке из поезда, отношение к ним изменилось, когда они заговорили по-немецки. Сигрид корила себя, что поспешила посадить семью на первый же поезд, но таким образом она спасла им жизнь, потому что, когда они приехали, лагерь нуждался в переводчиках, и знание языка избавило их от худшей участи в Аушвице-Биркенау.

Она уже хотела развернуться к матери и сказать это, но к крыльцу конторы подрулил грузовик, и из него выпрыгнули двое мужчин с мешком. Они бросили его на землю к ногам фрау Грюнвальд, которая, казалось, была готова взорваться от радости.

– Наши новые наряды прибыли!

Она развязала мешок и вытряхнула из него платья с рюшами и оборками, все примерно одной расцветки – голубые в мелкий белый горошек. Что это? – подумала Льеке, – Мода нынешнего лета в том, внешнем внешнем мире, где такие вещи еще что-то значат? Может быть, совсем недавно в этих платьях будапештские модницы гуляли по променадам – прежде чем их угнали в Аушвиц и отправили в газовые камеры.

Она поежилась – одежда мертвых женщин.

Платья паковали в уютных домах и квартирах люди, собиравшиеся куда-то, где им пригодятся красивые наряды. Лучше бы они заготовили саваны.

Остальные женщины кинулись перебирать платья, стараясь ухватить лучшие фасоны и подходящий размер, но Льеке замерла на месте.

– Давай, Льеке, – подтолкнула ее Сигрид. – Они уже мертвы, дорогая моя. Ты им не поможешь, но они еще могут помочь тебе.

Смотреть так на мир было цинично, но и утешительно, поэтому Льеке, вздохнув, присела на корточки. Высокая Берта отбрасывала в сторону платье за платьем, поскольку ей было нужно что-нибудь подлиннее, и одно из них упало Льеке на колени – из тонкой ткани, чудесного синего цвета в горох, с оборкой по вороту и пояском в тон.

– Примерь, – посоветовала ей Хайди.

Льеке оглянулась на штрафную бригаду – те уже шли к уборной, гремя жестяными ведрами. Переодеваться надо было прямо здесь, на глазах у охраны. Конвоиры сложили руки на груди и бесстрастно смотрели, как она снимает блузку и надевает платье поверх грубошерстной юбки.

Оно было очаровательное. Льеке почувствовала себя восхитительно… и неуместно. Глянув в окно, как в зеркало, она увидела разряженную куклу, и ее едва не стошнило.

– Извините, – обратилась она к фрау Грюнвальд, – меня что-то мутит.

Фрау Грюнвальд махнула рукой в сторону туалета, и Льеке побежала в ту сторону. Промчавшись мимо рабочих из штрафной бригады, она наклонилась, и ее вырвало в зловонную дыру. Запах ударил ей в ноздри с удвоенной силой, и она, согнувшись пополам, срыгнула последние остатки своего жалкого завтрака, забрызгав новое нарядное платье.

Спотыкаясь, Льеке отошла от ямы и утерла рот рукавом. Кто-то взял ее под локоть, и она в ужасе отпрянула, но ее тут же отпустили, и она оказалась лицом к лицу с бригадиром штрафников.

– Прошу прощения, – сказал он на немецком. – Мне показалось, вас лучше поддержать.

– Как и всех здесь, – фыркнула она в ответ и испуганно покосилась на охранников.

Их было двое, но они встали подальше от двери и закурили, чтобы защититься от вони. Льеке поглядела на бригадира: в нем было что-то очень знакомое. С другой стороны, все узники в Аушвице выглядели одинаково.

– Это я должна извиниться, – сказала она. – Я сделала вашу ужасную работу еще тяжелее.

– Мы справимся.

И голос тоже был знакомый. Она пристальнее вгляделась в него.

– Я вас знаю?

Он сделал приветственный жест.

– Солдат Хельмут Байер к вашим услугам, мэм.

– Хельмут?! – Ошеломленная, Льеке уставилась на него. Он был невероятно худым, лицо покрывали ссадины и синяки, но она все равно его узнала. – Это правда вы? Я Льеке. Льеке Деметриу. Мы познакомились в…

– …Салониках.

Название он произнес почтительным шепотом, и оно музыкой отдалось у Льеке в ушах. Охранники уже косились на них, и она торопливо наклонилась над ямой, издав соответствующие звуки. Нацисты сплюнули и