Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

в Канаду, другие женщины по очереди заботились об Исааке. Каждый раз, когда кому-нибудь перепадала еда, они приберегали немного для Наоми, чтобы у нее не пропало молоко. Каждый раз, когда малыш плакал, какая-нибудь из заключенных издавала стон или крик, чтобы заглушить его плач, а другая качала Исаака, тихонько напевая ему. К счастью, Исаак плакал редко.

– У него твой жизнерадостный темперамент, – говорила Эстер с печальной улыбкой, озарявшей ее лицо всякий раз, когда она глядела на малыша Наоми с его огромными голубыми глазами.

Наоми знала, как Эстер больно в такие моменты. Ее Пиппа была где-то в рейхе, с какой-то другой матерью, и подруга постоянно ощущала свою потерю. Она с горячностью заботилась об Исааке, будто, сохраняя ему жизнь, защищала и свое дитя.

– У него мой инстинкт самосохранения, – поправляла ее Наоми, потому что малыш, казалось, понимал, что надо помалкивать, когда охранники близко, словно чувствуя их злобу. Или она выдавала желаемое за действительное? Возможно, но такие мысли ее вдохновляли, а Исаак был словно заколдованный.

На прошлой неделе их перевели в новое помещение. Каждый день на запад уходили поезда, увозя людей, лагерь пустел, и власти решили перевести оставшихся заключенных ближе к воротам. Наверняка Исаака обнаружили бы при переезде, но Клара, одурманенная водкой и страдая от туберкулеза, нечаянно проболталась Ане, что их перемещают. Ана бросилась к подругам, настаивая, что нужно придумать план, и как можно скорее. Наоми уселась думать. Планы были ее коньком. Планы и торговля.

– Помада! – воскликнула она спустя пару минут.

Она показала подругам тюбик помады, которую Раймунд подсунул ей в первый раз, когда обыскивал ее своими грязными лапами. Она берегла тюбик, пользуясь помадой лишь изредка, и от нее еще сохранилось немного. С ее помощью они нарисуют сыпь от тифа у Наоми на коже, а потом она натянет просторный свитер и пальто, крепко примотав Исаака к себе под одеждой.

План сработал. Охранники, сильно беспокоившиеся о собственном здоровье – в отличие от здоровья узниц, – отшатывались от Наоми, завидев признаки болезни, так что Наоми с Исааком без помех перебрались на новое место. К несчастью, Клара переехала с ними. Ана в последнюю минуту пожалела ее – эта женщина и правда была святая – и сопроводила в новый барак. Наоми не проявила бы к капо такой доброты, но, с другой стороны, Клара им не мешала. Она лежала в своей каморке, выхаркивая остатки легких, зато им не назначили другую, полную сил надсмотрщицу.

Новый барак был абсолютно пуст: ни одной койки, только голые полы с жалкой печкой и трубой да груда соломенных матрасов, на которых женщины как могли разместились. Охранник сказал им, что раньше там находился детский сад бывшего цыганского лагеря. Цыгане, стоявшие на ступень выше евреев в нацистской извращенной иерархии, жили в сравнительном комфорте, вместе с детьми, и их рисунки цветными карандашами до сих пор были развешаны на стенах.

– Это им мало чем помогло, как видите, – усмехнулся охранник, пока узницы остолбенело озирались по сторонам. – Все кончили в газовых камерах. И поделом им, вороватым тварям.

Что же, в Биркенау больше не было газовых камер, но оставалась еще масса способов умереть. Охранники, налившись шнапсом с целью подъема боевого духа, по вечерам бродили по лагерю и соревновались в стрельбе по заключенным. Никуда не делись привычные голод и болезни, уносившие ежедневно сотни жизней. Близость освобождения заставляла еще больше опасаться любых рисков.

В лагере уже не сомневались, что фронт близко. Люблин, на русской границе, освободили несколько месяцев назад; всем было ясно, что Германия утрачивает контроль над Польшей. Самолеты союзников регулярно пролетали в небе, земля тряслась от взрывов бомб и выстрелов танков, гремевших неподалеку.

– Держись, – всякий раз говорила Наоми Исааку. – Свобода близко.

Сейчас она поцеловала его нежное личико, мягче чем что угодно другое в этом жутком лагере, и передала сына в сонные объятия Эстер. В любую минуту могли позвать на перекличку, и тогда ей придется отправляться в Канаду, оставив Исаака на попечение подруг в родильном доме. Надзор за заключенными стал не таким пристальным, и в лагере можно было раздобыть немного молока или кусочек мягкого сыра, чтобы покормить ребенка, которому уже исполнилось два месяца, но Наоми по-прежнему терпеть не могла разлучаться с ним. Тем не менее, как обычно в Аушвице-Биркенау, у нее не было выбора.

Канада продолжала функционировать на полную. Несмотря на отсутствие новоприбывших, после летней горячки депортаций остались горы вещей, ожидающих сортировки, а Наоми была одной из наиболее опытных работниц, и ее больше не пытались отчислить из бригады.

Она сказала Раймунду, что ребенок умер. После этого он перестал передавать ей продукты, но Наоми была не так глупа, чтобы раскрыть ему свой секрет. К тому же Раймунд не был отцом Исаака. У Исаака не было отца. Ребенок принадлежал только ей, Наоми.

– Сам не знаю, почему ты до сих пор здесь, – недовольно буркнул Раймунд, взмахнув в воздухе перед Наоми рукой, будто отгоняя назойливое насекомое. – Я просил, чтобы тебя перевели.

У нее застыла кровь в жилах, но больше он ничего не предпринимал. Очевидно, был слишком занят погоней за другими женщинами, которых торопился обрюхатить ради Фатерлянда, и больше не уделял внимания Наоми, что вполне ее устраивало. И все равно каждое расставание с Исааком причиняло ей боль, и она считала минуты до возвращения к нему.

Рабочий день близился к середине, когда по ангару разнесся приказ:

– Всем заключенным к главному входу.

Они поспешили туда и увидели большие грузовики с пустыми кузовами.

– Залезайте! – кричал конвой, грозя прикладами винтовок.

– Куда мы едем? – спросил кто-то.

– Тебя не касается, жидовка. Делай, что тебе говорят.

Наоми затолкали в кузов грузовика с сотней других женщин. Она поискала взглядом Сару, а потом вспомнила, что ее соседка по рабочему столу скончалась на прошлой неделе. Ее стареющее тело отказалось терпеть наказания и унижения. Наоми чувствовала себя страшно одинокой, держась за борт грузовика, подпрыгивавшего по ухабистой дороге. Он проехал мимо ее барака, и она беспомощно оглянулась назад. Исаак был там, с Эстер. Она оставила его в безопасности, но увидятся ли они снова? Ее сердце разрывалось от боли, пока грузовик катил и катил себе вперед.

Он выехал за ворота и свернул на главное шоссе, набирая скорость. Их что, перевозят в другой лагерь? Женщины в кузове натыкались друг на друга, декабрьский ветер проникал под тонкую одежду и выбивал слезы у них из глаз. Наоми яростно утерла их кулаком; она поклялась себе не плакать из-за этих гадов и не собиралась теперь начинать. Как бы ей ни хотелось.

Она всегда думала, что будет ликовать, когда наконец выберется из-за этой кошмарной колючей проволоки, но теперь