Пепел и кровь - Вадим Николаевич Поситко

– Есть давнее пророчество у нашего народа. Оно старо, как лес, что окружает нас. Орел-охотник белокрылый примчит с высот в недобрый час. Но выйдет барс ему навстречу, владыка гор, ущелий, рек. И будут долго они оба смотреть, как жалок человек. Орел раскроет свои мысли, мол, жаждой крови он томим. Он барса позовет с собою, на свой кровавый, жуткий пир. Но барс надвинется угрюмо, укажет в небо, даст совет: лети обратно, белокрылый, поживы для тебя тут нет. Мои – ущелья, реки, горы. А ты – чужой, лети назад. Орел расправит крылья в злобе…

Эгла осеклась, резко обернувшись на треск огня. И Марциал, зачарованный красивой легендой, нетерпеливо попросил:

– Скажи, чем закончилась их встреча, Эгла?

Женщина, не отрываясь, смотрела в огонь, и в глазах ее отражались сполохи пламени. Она ответила ему, не поворачивая головы, голосом, наполненным ужасом и болью:

– Они пришли за тобой. Они ищут тебя, сын мой. И ведет их белый орел, жаждущий крови тавров.

Пламя очага вновь затрещало, словно подтверждая ее слова. Маний глянул в него, надеясь понять, что увидела в нем Эгла. Но рассмотрел лишь пляшущие оранжевые язычки огня да мелкие искры, взлетающие от пожираемых им веток. Неожиданно, в самой глубине костерка, ему будто явилась гладкая голова орла с хищно загнутым черным клювом. Глаза птицы впились в него, точно живые, и Марциал непроизвольно отшатнулся.

В этот неподходящий момент в дом вошел Гебр.

Какое-то время он стоял, с недоумением глядя на замершего в нелепой позе брата. Но, заметив отстраненное состояние Эглы, все понял и как ни в чем не бывало объявил:

– Тебя ждут на Большом Совете, брат!

По такому торжественному случаю он надел греческий хитон, когда-то имевший глубокий синий цвет, но выцветший от времени и сейчас выглядевший бледно-голубым. Тем не менее Гебр определенно гордился своим нарядом и вышагивал впереди с гордым видом. Они прошли к дому вождя под молчаливые взгляды жителей деревни. В этих взглядах Марциал уловил настороженность и немой вопрос, возможно, адресованный ему. Но не они заставили его содрогнуться всем телом, а те, в которых застыли неприкрытое горе и ужас. В поселке уже знали о нападении греков на передовую заставу племени и гибели тридцати его сыновей. Потеря такого количества молодых воинов была для арихов большим ударом, и они искренне и глубоко скорбели о смерти юношей. Выжившие караульные, добравшиеся до деревни накануне вечером, рассказывали страшные вещи: о жестокости, с которой херсонесцы убивали их братьев, и об одетых в железо воинах, со щитами почти в рост человека. Эти воины не участвовали в штурме, но юноши хорошо рассмотрели их, спрятавшись в зарослях после того, как их не стали преследовать.

– Говори только тогда, когда тебя спросят, – посоветовал Манию младший брат Коры, отходя в сторону.

В просторном доме Темпея собрались все главы родов племени. Вместе с самим Темпеем, верховным вождем арихов, Марциал насчитал двенадцать мужчин, уже далеко не молодых, но все еще крепких, как вековые дубы, с густыми светлыми бородами и жесткими глазами привыкших повелевать людей. Присутствовали также седобородые старцы – по одному от каждого рода. Как догадался Марциал, это были представители от советов старейшин, делегированные на Большой Совет племени вместе с вождями. Но больше всего его заинтересовала высокая и тощая, словно высушенное пожаром дерево, старуха с морщинистым остроносым лицом. Она одна стояла в центре круга, тогда как остальные присутствующие сидели на деревянных чурбанах, заменявших стулья. Старуха, видимо, собиралась выступить, и только появление Мания не дало ей начать. Она бросила на него короткий злой взгляд и уставилась на Темпея.

– Теперь, братья мои, мы должны выслушать верховную жрицу нашей Девы-Праматери, – неспешно кивнул он, давая старухе слово.

«И эта кикимора – верховная жрица богини?!» – разочарованно подумал Марциал, представлявший служительницу Девы куда более симпатичной.

– Вы много и правильно говорили, отцы и вожди моего народа, – между тем начала та, – но не сказали о главном. О том, с чего все началось! – Старуха повысила голос, воздев к крыше дома длинный костлявый палец. – Я напомню вам, как жители Херсонеса, чужаки, прибывшие на нашу святую землю и захватившие ее хитростью и подлостью, похитили наш кумир Девы, завещанный нам предками, а им дарованный небесами! Они обагрили священный алтарь богини кровью тавров, убив ее жрицу и тех, кто его защищал! Они забрали ксоан в свой город, поставили его в своем храме и сделали главным божеством. Нашей Деве они приносят дары и молятся ей, а она одаривает их удачей! От нас же удача с тех самых пор отвернулась, закончились дни благоденствия тавров. – Жрица обвела собравшихся мужей долгим, пронзительным взглядом, спросив: – Так кто же виновен во всех наших бедах? – указала на Мания пальцем и почти выкрикнула: – Только не этот юноша, по собственной воле ставший одним из нас! В наших несчастьях виновны те, кто ограбил нас, присвоив себе наше счастье! Эллины – причина преследующих нас бедствий. На них мы должны обратить весь свой гнев! Вы спорите здесь, как поступить, как совладать с врагом. И стоит ли вообще выходить с ним на битву сейчас. Вы думаете, эллины ограничатся одной нашей крепостью? Я вижу, как они уже идут по нашей земле, разоряя деревни и убивая арихов. Я вижу, как они вновь, как и сотни лет назад, проливают кровь тавров на святом для них капище!

Последние слова жрицы возымели на мужчин магическое действие: они зашевелились, загалдели, даже старцы принялись громко переговариваться между собой. Марциал был потрясен всем услышанным и происходящим. И уж чего он точно не ждал от неприятной старухи, так это заступничества в отношении своей персоны.

– Призываю вас к молчанию, достойные мужи! – Темпей вскинул руку, и в доме мгновенно воцарилась полная тишина. – Мы благодарны тебе, Лагида, за мудрые слова. Они дошли до наших сердец, – обратился он к жрице, но тут же перевел взгляд на Мания. – Но мы должны выслушать и своего нового сына, поскольку не только эллины пришли на нашу землю. С ними идут и его бывшие сородичи – те, кого херсонесцы называют римлянами.

– Мне тоже любопытно будет его послушать, – прищурилась старуха, но во взгляде ее больше не было злобы, скорее искренний интерес.

Она отошла в сторонку и присела на свободный пенек, устроив на острых коленках длинные, как веревки, руки. Подождав, пока она устроится на своем месте, Темпей заговорил снова, обращаясь уже исключительно к Марциалу:

– Сын мой, ты