Томский телеграфист - Мария С. Бушуева

было бы неплохо, если бы всё ж таки и священники переходили на нашу сторону… Народ бы тогда в массе своей поверил бы нам, а вождей наших возвёл к апостолам. И крестьяне активнее бы оказывали нашей армии поддержку… Переходите к нам, Филарет Ефимович, вы смелый человек, честный, я всё это сразу понял, такие и нужны нам…

Выпал из руки отца Филарета носовой платок, и Юлия каким-то другим слухом уловила почти бесшумный его полёт и невидимое падение.

– Отвечу вам откровенно, ничего не утаивая, Пётр Ефимович. – Голос отца звучал всё дальше и дальше, точно уходя в чёрную пещеру. – Всю жизнь я считал своим долгом нести веру как единственное спасение от озверения человеческой души, но сам не веровал… И вдруг недавно точно озарило меня: я поверил. Понимаете, Пётр Ефимыч, я, священник, поверил в Бога! И теперь… – Отец точно всхлипнул и Юлия, до слуха которой неожиданно донёсся этот слабый и какой-то стыдно-человеческий звук в пространстве бесчеловечной власти тёмных подземных сил, села на кровати, охваченная уже не страхом, а ужасом… – Я верую. И идти с вами потому не смогу. – Голос словно снова приблизился.

…ощущая себя бегущей по тонкой нити над пропастью…

…пропастью, пропастью, пропастью, пропастью…

…пастью.

– Что ж… – Щетинкин поднялся, задвинул стул, на котором сидел. С минуту помолчал. И эта бесконечная минута вдруг загорелась словом «Голгофа». Но погасла.

– Оставайтесь. Спасибо за гостеприимство. – Кашлянул.

– Мы в вашем селе на ночь не встанем, сейчас снимаемся и идём дальше, на Минусинск, так что, может, и не свидимся больше. – Он едва заметно дёрнул плечом, и по лицу его прошла судорога боли. – Отец Филарет.

Тихая душа

Из всех тёток его – самая любимая. И вот – три дня в больнице – и всё.

Увесистого вида врач, заведующий отделением, Даниил Игоревич Сёмин, пряча глаза в планшет, назвал диагноз. Он врачу не поверил. Вышел в коридор. Незнакомый лобастый мужик шагнул ему навстречу: тоже мать? Нет, сестра её, матери давно нет. А у меня маманя, я сегодня врачу бабло принёс, опоздал. Лобастый походил на братка конца девяностых, но, судя по дорогой одежде, вполне мог теперь оказаться генеральным директором или депутатом. А отчего? Он произнес страшное слово: диагноз оказался тот же. Вышли вместе. Мужик спросил: «На колёсах? Могу подкинуть» – и показал на джип. Не надо. Пройду пешком, так мне будет полегче, ходьба лечит. Приостановился, добавил грустно: «Не верю я в его диагноз, мне говорили, негласное распоряжение спускают врачам: не сильно усердствовать при лечении пожилых и стариков. Балласт для экономики…» И он, не оглядываясь на мужика, вышел из больничной ограды и побрёл по мокрой мостовой.

И вспомнилось: ему шесть лет, они идут с бабушкой по тёмной дождливой улице к её племянницам Татьяне и Раисе – двоюродным сёстрам его матери. Пытаясь после развода с его отцом устроить личную жизнь, мать появлялась дома редко и всегда с чужим мужчиной, пугающим его холодной ладонью и по-змеиному блестящими волосами, прилипшими к узколобой маленькой голове. И он, впечатлительный ребёнок, как-то знал без слов, что обладатель ледяных пальцев обязательно обидит его мягкую мать, и она исчезнет. Так и случилось: мать вернулась домой, но вскоре погибла в аварии. Бабушка много лет скрывала от внука правду, но однажды он услышал, как говорила она кому-то по телефону: наивная моя доченька связалась с наркоманом – и вот… Всё мечтал о славе, журнальчики собирал с портретами кинозвёзд и застыл на стуле, как памятник, нашли его сидящим, наклонившимся, чтобы завязать шнурки ботинок, на мой взгляд, ничтожный был человек и умер от передозировки наркотика, а всё-таки помяну его, раз дочь моя разглядела в нём что-то хорошее.

До тёмной улицы, мигавшей тревожными огоньками, они ехали на трамвае, а к деревянному дому сестер нужно было идти пешком мимо долгой стены мыловаренного завода.

– Живут же, Господи, на краю света, – иногда ворчала бабушка, сжимая его ладошку.

Чем дальше они шли, тем сильнее сгущалась щиплющая глаза едкая тьма, сначала казавшаяся синеватой, потом почти чёрной, и, когда тяжёлый запах и смог рассеивались, они оказывались на грязной, неасфальтированной дороге, возле тянущихся вдоль неё серых домишек. Он был уверен тогда, что это действительно край света. И сейчас, медленно бредущий по сверкающему проспекту, вспомнил ощущение детства – ощущение непроглядной бескрайней пустоты, скрывающейся за деревянной халупой двух молодых, рано осиротевших его тёток. Младшую, белянку Раису, он любил, возможно, изживая в играх с ней тоску по исчезающей матери. Тоска была бы непереносимой для его детской души, если бы не уравновешивала её боль обиды: мать променяла его, своего сынишку, на ледяные пальцы чужого человека и, что ещё было больнее, на нового ребенка. О новом нашептала, в отсутствие бабушки, ее близкая приятельница, бывшая режиссерша кинохроники, мужеподобная старуха Эра Петровна: «Твоя мама тебя бросила, у неё родится другой мальчик, Виталик, – внушала бывшая режиссерша, приблизив к нему прищуренные глаза, – она умрёт, бабушка твоя тоже умрёт, их обеих закопают». Эра Петровна хрипло хохотнула и постучала по ножке стола: тук-тук-тук. И его сердечко вздрогнуло и откликнулось, ударив в грудь: бом-бом-бом. Пугающие слова он от бабушки утаил и по-прежнему оставался с Эрой Петровной, когда бабушка уезжала в редакцию газеты: она внештатно подрабатывала, занимаясь правкой статей. Может быть, утаил оттого, что сам интуитивно предчувствовал своё одиночество и, помня, что в сказках повторённое обязательно исполняется, по-детски боялся магии слов – неотвратимости дважды произнесённого. Если замолчать пророчество, бабушка и мама будут жить, и мама не обменяет его на нового. Имя «Витя» стало для него неудачным на всю жизнь: виталики предавали его, подставляли, обманывали, и наконец один из них увёл его жену.

Приносившая с собой запах табака, колючий юмор и надтреснутый смех Эра Петровна, сама того не ведая, помогла ему перенести потерю матери, бросив спасательный круг страшных фраз. Как-то бабушка в одном из вечерних разговоров с ним приоткрыла занавес над жизнью сиплоголосой старухи, и он увидел, что скрывалось за тяжёлым полотном, а значит, и за чёрным пророчеством, так напугавшим его.

– Эра из бедной многодетной семьи, она всего добилась сама, я уважала её за едкий ум и отзывчивость на чужие беды, но иногда общаться с ней бывало тяжело, потому что психика её искажена с юности – после десяти лет в лагере по 58‑й статье.

Он, студент-историк, уже знал о 58‑й.

– Как-то честно призналась: я твоего маленького внука ненавидела из зависти, что у него такая хорошая