Томский телеграфист - Мария С. Бушуева

колбасой и три бутылки вина. От выпивки слесарь отказаться не смог, плюхнулся на стул, – он был коренастый, большеголовый, немного похожий на цыгана, – и оказался напротив Раисы. Подняли бокалы за прекрасных дам. Раиса тоже выпила, отчего раскраснелась и похорошела. Внезапный взгляд сидящего напротив мужчины, словно увиденного ею сейчас впервые, проник в самую глубину её глаз – показалось, летит она в какой-то долгий туннель, находящийся по ту сторону зрачков.

Через два месяца слесарь Георгий, в близком общении Гоха, переехал в панельную двушку Раисы. Был он из самой простой семьи, живущей в пригороде. Отец его, участник Отечественной войны, всю жизнь сапожничал, а став стариком, шил домашние тапки для бывших своих клиентов и знакомых, а мать вязала шапочки и плела разноцветные домашние коврики. Молчаливая и робкая, она очень стеснялась Раисиной образованной тётки: они приехали с бабушкой в февральский метельный день поздравлять Раису с днём рождения. Он, двенадцатилетний, заметил: Раиса похожа, как дочь, на понравившуюся ему старушку-мать опьяневшего балагура. Старушка показалась ему очень доброй, а Георгий слишком шумным. Бабушка сразу угадала, что принадлежал избранник Раисы к тому народному типу хлебосольных, отзывчивых на чужую беду мужиков, которые готовы любому отдать последнюю рубаху, и только в семье проявляется их скрытая нереализованная властность, иногда доходящая до тирании. «Боюсь, что Рае с ним будет нелегко», – сказала внуку, когда они ехали домой. И оказалась права. До рождения Лёши, – мечта Раисы о сыне сбылась, – жили они с Георгием хорошо, хотя её и утомляли набегающие по пятницам его приятели – все с водкой, пивом и вином. Приходилось беспрерывно готовить им закуску, печь пироги, подносить еду и уносить грязные тарелки. К тому же оказалось, Гоха, лидирующий в своей компании, – он был начитаннее других работяг и разбирался не только в технике, но и в политике, – сильно ревнив, нередко он скандалил из-за её случайного взгляда, предназначенного, как ему казалось, кому-то из дружков, расползавшихся за полночь на полусогнутых. Заедало его и неравенство с женой в НПО: она – инженер, он – слесарь. Возможно, оттого Гоха намеренно тянул с законным оформлением брака: оформили они все документы, когда Лёше исполнилось два года. Выйдя из ЗАГСа, не лишенный прозорливости Георгий спросил, смеясь: «Небось, не верила, что когда-нибудь печать у тебя в паспорте будет?» Иногда Раиса думала с грустью, что сестре Тане повезло больше: Анатолий, конечно, по пятницам водит жену в театр или на концерты… Но в темное время суток Гоха был ласков, и её обдавало жаром одно лишь прикосновение его больших рук. Сынишку он любил, хотя порой покрикивал на него, пугая малыша. Плохо было то, что Гоха стал ревновать Раису и к мальчику: жена ушла в заботу о сыне, оттого Гохина потребность во внимании громыхала, как пустая бездонная бочка. Раиса изредка приезжала к тётке поделиться своими переживаниями и сомнениями. Иногда она привозила маленького застенчивого Лёшу, забавно смеющегося, если спрятанная взрослым мальчиком игрушка снова появлялась из-за его спины. Лёшка был в отца крупноголовым и губастым, но светленьким в мать и словно приросшим к её теплому боку: не отходил от Раисы даже на полшага. Когда ощутившая силу материнства Раиса твёрдо попросила Гоху сделать приятельские застолья пореже, муж впервые впустил в их семейный дом матерное слово. Кинув ей в лицо свои дурно пахнущие носки, грубо проорал: «Я женился, б… чтобы ты терпела моих друзей и мне стирала!» Кожа на её лице в месте соприкосновения с грязной тканью воспалилась, а низкое слово окатило душу ледяной несправедливостью. Вечером у Раисы впервые случился приступ глаукомы. С этого дня, сначала понемногу, стало у неё слабеть зрение. Георгий по своей природе незлой, уговаривала она себя, прощения за свою грубость попросил, сказал, что носки бросил случайно, поддавшись гневу, поклялся, что мата от него она больше никогда не услышит, ночами он по-прежнему горяч, сынишку любит… И всё-таки тяжело видеть, как нестерпимо далёк он с его вспышками раздражения и пьяными политическими спорами от образа её деликатного отца, о котором много рассказывала отцова сестра, дорогая её тетя. Раиса даже подумывала о разводе с Георгием, но вскоре умерли один за другим его родители, и в чувствах Гохи к жене появилось что-то сыновнее. Её сначала удивляла его внезапная, какая-то детская послушность и то, что он всё чаще звал её не по имени, а мамой. Чуть позже, не склонная к долгому анализу ни своего, ни чужого поведения, Раиса просто поняла сердцем: без неё Гоху погубит бутылка, – и в отношении к нему женское сменилось на материнское, прощающее. Время, когда они остались вдвоем, – окончивший техникум Лёшка ушел в армию, – стало для Раисы почти счастливым: ни ссор, ни пьяных пятниц. Все вечера они мирно проводили с мужем: или читали каждый свою книгу, Гоха любил военную литературу, она – исповедальные рассказы о жизни, или дремали у телевизора. Гоха купил новый с большим экраном. Тёплое биение их сердец звучало в унисон. Летом они съездили в Сочи, снявшись на фото у памятника Пушкину: немолодая пара, сросшаяся невидимыми корнями, давшая жизнь молодому побегу. Молодой побег вернулся и в первый же вечер обидел стареющих родителей, так ждавших его возвращения: не остался с ними дома, а умчался к друзьям, словно переняв эстафету былой отцовской традиции веселых пятниц.

Через неделю Лёшка сообщил, что приятель зовёт его работать в кооператив. Страна уже заболела денежной лихорадкой, в НПО деньги платить работникам перестали, по коридорам сновали сомнительные типы в джинсах и кожаных пиджаках, а по радио постоянно передавали криминальные новости о гибели очередного директора завода. Освободившиеся места занимали вышедшие из подполья «авторитеты» или молодые карьеристы, быстро отрёкшиеся от всего советского и ловко прихватившие партийные и комсомольские сейфы.

– Нет, – твердо сказал Георгий сыну, – в спекулянты не пойдешь. Мы с матерью даже копейки незаслуженной у страны не взяли и тебя не для того растили!

Лёшка огорчился, но слову отца, воспринявшего как личную трагедию распад СССР и обнищание большинства честных людей, воспротивиться не посмел: помнил его пролетарский ремень, наказующий за двойки. Сколотив бригаду из друзей, занялся ремонтами. Приятеля-кооперативщика, успевшего подсесть на долларовый наркотик, года через полтора застрелили, а Лёшка начал встречаться с его девушкой, после торгового училища работавшей продавщицей в галантерее, только что приватизированной директором – бывшим комсомольским активистом. Лёшка проводил сладостные часы в постели с весёлой продавщицей, но хотела она в качестве мужа склеить кого-то из случайно разбогатевших, – народ называл их «новыми русскими» или «прихватизаторами», – и, когда Лешка ей