Есаул - Ник Тарасов

ткнул пальцем в сторону былых куреней. — Как горело, видели? Один горшок с маслом — и всё, факел до небес. Баня по-чёрному — это открытый огонь внутри сруба. Искра на стену, сажа в щели вспыхнула — и нет у нас бани. А может, и половины острога, если ветер подует. Вы хотите сами себя спалить, когда турки не смогли?

Аргумент про пожар ударил сильнее кулака. Картинки огненного ада стояли у всех перед глазами слишком ярко.

— А по-белому, — продолжил я, меняя тон на более просветительский, — это совсем иное дело. Печь-каменка. Глухая. Из дикого камня, на глиняном растворе. Огонь внутри, камни греются, а дым — весь в трубу и на улицу. Внутри воздух чистый, жар ровный, мягкий. Паришься, дышишь полной грудью, не кашляешь. Глаза не режет. Выходишь — как заново родился, а не как копчёный лещ.

Я обвел взглядом присутствующих.

— Меньше угара — здоровее будете. Легкие чистые — бегать дольше сможете. А нам бегать придется, уж поверьте.

— Ты нас ещё бриться заново заставишь! — хмуро бросает Лавр, ковыряя землю носком сапога. — Ишь, чистоплюй нашелся. То руки мой, то дым ему мешает.

Он явно пытался нащупать поддержку у остальных, сыграть на старой доброй лени и привычке к грязи.

Но тут шевельнулась гора рядом со мной.

Бугай медленно повернул голову к Лавру. В отблесках костра его лицо выглядело жутко, зловеще, беспощадно. Жуткая «маска Майкла Майерса», скрывающая простую, но преданную душу.

— Заставит, — тихо, но так, что у многих мурашки по спине побежали, пророкотал он.

Бугай похрустел пальцами — звук был похож на треск ломающихся веток.

— И побреешься, Лавр. И помоешься. Потому что батя знает, что делает. Он нас из дерьма вытащил. А кто не согласен… — он сделал паузу, тяжелую, как могильная плита. — … тот может поспорить со мной. Прямо щас.

Лавр поперхнулся воздухом. Спорить с Бугаем — это как спорить с медведем о праве частной собственности на берлогу. Аргументы у медведя обычно весомее и ударнее. Казак отвел взгляд и уткнулся в свою миску.

— Правильно говорит старший, — вдруг раздался спокойный, уверенный голос с бревна.

Фон Визин.

Столичный ротмистр, сидевший до этого молча, выпрямился, морщась от боли в боку.

— В германских землях, да и в Европе вообще, давно так строят, где лес берегут и о здоровье пекутся, — сказал он, глядя на казаков. — Труба — это не роскошь, братцы, а дело разумное. Меньше угара — меньше больных. Меньше больных — больше бойцов в строю. А нам каждый клинок сейчас нужен.

Его слово легло на чашу весов с металлическим звоном. Одно дело — я, вечно со своими странными идеями. Другое — ротмистр, человек государев, с боевым опытом, с рассечёнными в бою бровями, который дрался с ними в одном строю. Ему верили.

— Ну, раз и немец говорит… — протянул Лавр примирительно. — Может, и правда дело…

— Камень где брать будем? — деловито спросил Ерофей. Кузнец моментально перестал ворчать и заговорил как мастер, по делу. — На печь-то булыжник нужен особый, чтоб не треснул от жара. Речной голыш не пойдет, стрелять начнет.

— Знаю, — кивнул я. — У ручья, выше по течению, выход песчаника есть. И валуны лежат серые, плотные. Вот их и наберем. А трубу класть будешь ты, Ерофей. С помощниками. Ты с огнем на «ты», тягу понимаешь.

Ерофей почесал черную от сажи бороду, в глазах мелькнул азарт умельца, которому подкинули интересную задачку.

— С кладки печной я не начинал, но принцип ясен, — пробормотал он. — Свод надо делать хитрый… Нарисуешь, как оно там внутри устроено?

— Нарисую, — пообещал я. — Прямо сейчас.

Бумаги у нас не было. Орловский имел в своих запасах писчие листы, но идти к нему на поклон не хотелось. Да и не нужен для этого пергамент.

Я взял обломок ветки, расчистил ногой пятачок утоптанной земли у костра.

— Смотрите.

Мужики подались вперёд, сгрудившись вокруг меня. Даже Лавр вытянул шею.

Я чертил уверенно, вспоминая схемы из дачных журналов и роликов про строительство бань, которые смотрел в прошлой жизни.

— Вот фундамент. Каменный, под углы. Вот сам сруб. А вот печь, — палочка скрипела по земле, выводя контуры. — Топка внизу. Над ней — свод, решётка из чугуна — если найдём, но если нет — камнем выложим арку. Сверху — камни для пара. Дверца здесь, чтобы поддавать. А дымоход — вот тут, сзади, уходит в стену и вверх. Трубу глиной обмажем в три слоя, чтоб искру не пустила.

— Хитро… — протянул Ерофей, вглядываясь в чертеж. — Это ж получается, огонь через камни проходит, греет их, а дым уходит… Тяга должна быть лютая.

— Будет, — заверил я. — Если трубу выше конька поднимем.

— А воду греть где? — прозвучал вопрос.

— Бак сбоку пристроим, или котёл водрузим прямо на камни, но с краю, — я дорисовал емкость. — От камней нагреется.

Я выпрямился, отбросив палку.

— Завтра с утра выделю первую бригаду на кирпичи, вторую — на фундамент бани, третью — со мной и Бугаем за камнем. Телегу возьмем. Вопросы есть?

Вопросов не было. Было понимание того, что завтра снова впрягаться. Но теперь в этом было что-то новое. Предвкушение. Мысль о том, что можно помыться по-человечески, не глотая дым, зацепила их сильнее, чем я ожидал. Комфорт — наркотик, к которому привыкаешь быстро, даже в XVII веке.

— По-белому… — хмыкнул Лавр, доедая кашу. — Ишь ты. Ну, давай попробуем. Авось и правда не баловство.

Я поймал взгляд фон Визина. Ротмистр устало улыбнулся мне одними уголками глаз и кивнул.

Мы строили не просто баню. Мы строили новую цивилизацию. По кирпичику. По камушку. И чёрт возьми, мне это нравилось.

* * *

Минуло небольшое время. Острог жил своей жизнью.

Вечер накрыл степь плотным занавесом, приглушая следы дневного ливня и суеты. Лужи во дворе ещё поблёскивали в свете костра, от земли тянуло мокрой глиной. Где-то вдалеке, у крайних костров, ещё слышались редкие голоса, бряканье котлов и ленивый перебрёх собак, но здесь, у моего маленького, почти догоревшего костра, царила тишина. Та самая особенная тишина, которая наступает, когда мир слишком устал, чтобы издавать звуки.

Я сидел на бревне, вытянув гудящие ноги к тлеющим углям. Спина привычно саднила под повязкой, напоминая о том,