Останусь пеплом на губах... - Анель Ромазова

посыпаться эффектом домино, когда один лопнувший в ужасе мелкий капилляр потянет микровзрывами и остальные сосуды.

Кровь по всему телу гоняет на запредельной скорости. Набатом бьёт в голову и топит сердце. Оно, как не пытается выплыть и стучать равномерно, но в этом водовороте ему не спастись. Оно рвётся на лоскуты и не вывозит бешенный ритм.

Обстановка внутри особняка заставляет захлебнуться.

Куда я попала? Что меня ждёт?

Приходит очередь всему, из чего я состою, разлететься в лохмотья. Давлюсь потрясением, будто комком сырой глины. Слова застывают поперёк горла.

Помещение явно нежилое. Для «особенных» гостей, выбивших ставку на колесе фортуны под названием — форменное издевательство и принижение прав человека, оставаться человеком.

Неужели Проскурин не боится огласки?

Судя по всему, он филигранно умеет пресекать утечку.

Взгляд приклеивается к коллекции кожаных кнутов на стене. Шесть разных по цвету и размерам. Скручены и развешаны на крючки. Он ими не лошадей успокаивает.

Закусив до боли палец, застываю на месте, не рискуя ступить дальше. Старинная прялка. Широкая деревянная скамья — не вписываются в современный интерьер, но они есть.

Мир полон ублюдков и извращенцев. Я просто уверена, что всех «избранных», посетивших этот фолк-музей, выносят вперёд ногами.

— Проходи, сладенькая, не стесняйся. Нам наверх. В опочивальню, — гадёныш Сева продолжает осыпать меня двусмысленными приколами. Глазами, как у возбуждённой гиены, глумится над моей фигурой.

Я обнимаю себя за плечи, успокаивая внутренний тремор. Натаскавшись владеть эмоцией и не вываливать на всеобщее обозрение раздирающий меня страх, высокомерие лицом показываю чересчур. Маска холодной ненависти приклеилась прочно и не сходит, но я бледна. Я чувствую, как мёрзнут пальцы и на щеках нет ни грамма краски.

— Мирон Алексеевич ждёт свою машину, — охранник отправляет водителя. Сева выпячивает мясистую губу и заворачивает, крайне раздражительно в него вглядываясь.

— Ну, так съезди за ним, а я пока кое-кого разогрею. С неё не убудет, а Мирон не заметит, — без уточнения и усилия, омерзительней намёка не придумаешь.

Не совладав с собой, хлипко встряхиваюсь, оценив перспективу, что меня по кругу поимеют. В охраннике не наблюдаю интереса, он смотрит сквозь меня.

— Конечно, Сева, твой член никто не заметит, но достанешь его, и я буду первым, кто предупредит хозяина, что кукла порченная, — угрюмый выставляет запрет обезличено. В каком-то роде иммунитет до появления Проскурина.

Его пистолет поблёскивает в расстёгнутой кобуре на поясе. Я уверена сверх меры, что не успею глазом моргнуть, как он окажется у него в руках. Пуля вылетит и того резче.

— В последнее время ты до хуя много на себя берёшь, Дава. Но за то, что бережёшь мои яйца, я тебе это прощаю, — крутанув на пальцах брелок с ключами, у Севы нервы отражаются в дёрганой походке.

Он сваливает за хозяином. От второго опасность утрировано разлетается, как радиация, поражая мои клетки. Сжимая их. Вытягивая энергию и уничтожая.

— Слушай сюда и слушай внимательно. Альтернативы у тебя две. Выйти отсюда слегка потрепанной, но живой и вторая тебе понравится намного меньше, — неопределённо качает головой, буквально умирая со скуки, общаясь со мной.

— Ну, да. Первая меня приводит в восторг, — отсекаю треснутым голосом, прежде чем искривить уголки губ в подобие улыбки. Обречённой, но тем не менее.

— Вот и покажешь его Мирону. Не выебывайся и не перечь ему, тогда отделаешься легко. Непослушных он любит привязывать к дереву, пороть до мяса и оставлять на сутки, но больше пяти часов никто не продержался,

— Если хочешь помочь, закрой глаза и сделай вид, что не заметил, как я убежала, — конкретно на эмоциях полощет. Я его почти прошу. Взглядом умоляю, рухнув в чёрный вулкан и заживо свариваясь в кипящей смоле.

— И не надейся, мне ровно похуй, что с тобой будет. Я не получаю удовольствия, закапывая трупы в необозначенных местах лесного массива.

— Я всё поняла, а не боишься, что как только выберусь отсюда, обнародую секреты Мирона Проскурина? — мысли вслух, и они не требуют пояснений, что со мной станет в таком случае. Раздаюсь убитым выдохом, прикладывая ладонь ко лбу.

— На моей практике, таких дур было две. Их до сих пор не нашли. Нравилось девушкам гулять там, где ставят медвежьи капканы. Хочешь составить им компанию?

— Пожалуй, нет, — отзываюсь сломлено.

Надежда тает, как на морозе пар. Воздух вокруг меня становится тугим и плотным. С трудом сочится в лёгкие. Рёбра болят от долбёжки сердца.

Ощущения не из приятных, вроде тех, как под прессом сминает в стопку металл, предварительно раскурочив всё живое внутри меня тяжёлой кувалдой.

— Снимай обувь, садись за прялку,