Вижу сердцем - Александр Сергеевич Донских

– Тух-ни-ку…

Солдаты крепились, поджимались животами, но – уже невозможно. Ахнули хохотом, загоготали, заелозили, довольные нежданным спектаклем одного актёра, получив столь желанный роздых. А ротный хотя и вскинулся грозно, но почему-то снова подметил рядового Салова: единственный сидит не шелохнувшись, бескровный, – и впрямь весь окаменелый, неживой.

Старший сержант несмело глянул на ротного, – тот и написал ему выступление, но, видимо, в спешке, в извечной горячке, случающейся перед учениями, допустил досадный ляпсус.

– Наверное, товарищ старший сержант, те-е-е-ехнику, – процеженно подсказал, как пропел, ротный, подбадривающим оскалом улыбнувшись.

Тоже было смешно солдатам: их ротный, сам ротный, поёт. Однако – уже тишина, хочешь посмеяться – оставь на потом это удовольствие; после, в курилке, можно будет в волю поржать над солирующим ротным.

– Так точно, товарищ капитан! – усиленно, как бы выказывая всю великую степень своей вины, потирал плотную, «бычачью» – оценил про себя ротный – шею замкомвзвода.

За этим замкомвзвода выступал другой замкомвзвода, сержант, но тот красиво, хотя и длинно, однако совсем без бумаги, высказывался об армейском товариществе, долге, чести. Сержант косил шельмоватыми глазёнками на капитана, а тот слегка, но важно покачивал головой, словно бы говорил: «Да, да, верно, товарищ сержант». И благосклонность ротного, самого ротного, подбадривала сержанта, который ещё надеялся уволиться в запас старшим сержантом.

Собрание закончилось привычно – «Встать, смирно!». Следом – «Вольно! Выйти в коридор!». Солдаты повалили из пропотелой комнаты. Салов оставался на месте и сосредоточенно смотрел за окно. О стёкла бился дождь. Капитану Пономарёву хотелось сказать солдату что-нибудь подбадривающее, подмигнуть ему, что ли. Однако – нельзя, «не положено»! Все солдаты для него одинаковы. Проявит себя в службе – можно будет и поощрить. И, отстраняя подальше от души секундную слабинку, он несоразмерно громко – но тотчас пожалел об этом – сказал:

– Всем выйти из комнаты.

Салов, привычно присгорбленный, безучастный, вышел.

В четыре утра, самым первым из офицеров, ротный вошёл в казарму. Он был досиня выбрит, его сильные мускулистые ноги облегали начищенные до сверкающего блеска яловые сапоги, – казалось, он приготовился к какому-то важному празднеству. Чётким, но тихим шагом, поскрипывая новой портупеей, проследовал в спальню, и в сумеречную духоту ворвался его зычный, но красивый своей бодростью и свежестью голос:

– Рота, подъём! Боевая тревога!

Мгновение, ещё, быть может, полмига – и по расположению одичало забегали, засновали заспанные дневальные; дежурный сержант, рупором подставив к губам ладони, надсаживался, как петух:

– Всем строиться возле ружейной комнаты для получения автоматов и противогазов!

Капитан Пономарёв с удовлетворённостью – «Мои солдаты – что надо!» – наблюдал за своими подопечными, хотя внешне – угрюмясь и бася, подгонял их, легонько подпинывал даже. Они, застёгиваясь, опоясываясь ремнями на ходу, летяще заскакивали в ружейную комнату, хватали каждый свой автомат, противогаз и подсумок с магазинами и вымахивали на улицу, уже в беге крепя ремень с подсумком и штык-ножом. «Так, так!..» – мерно, но и торжественно постукивало в груди ротного. Он в суровой степенности вышел из казармы, когда последний солдат покинул её. Спереди, сзади, с боков слушал, как, быть может, музыку, тяжёлое дыхание, сап. Солдаты, звякая амуницией и автоматом, не особо разбирая дороги, по хлюпающей грязи мчались в автопарк, забрызгивали себя и друг друга. «Во-о-о, аж летят соколята мои!»

Пока механиками и водителями отлаживались работающие двигатели автомобилей, капитан Пономарёв позволил себе – правда, за кустами, чтобы никто особо не видел, – снять фуражку, расстегнуть верхний крючок на кителе. Он ладонью смахнул с лица и шеи испарину: хотя и не бегал, как солдаты, однако тоже – «испереживался весь, аж упарился».

– Готовы к построению в колонну? – незаметно подошёл к нему со спины комбат.

– Так точно, товарищ подполковник! – подскочил и вытянулся ротный, косо нахлобучивая фуражку, однако тут же поправляя её.

– Вольно, вольно, Иваныч! Что уж ты сигаешь, как молоденький?.. Рота опережает нормативы на восемнадцать минут. Блестяще! Строй радиостанции в колонну и – вперёд, на полигон!

– Есть!

«Сто лет назад хвалил меня. Стало быть, чего-то теперь стою». – Капитан Пономарёв был истинно счастлив.

– Выезжай, выезжай, не тянись! – торопил он водителей, повелительно указывая вытянутой рукой направление движения, хотя всем оно было известно до последнего извивчика и бугорка.

Чинно выслушал доклады командиров взводов о готовности экипажей покинуть технический парк; минутку-две, усмешливо хмурясь, со своим офицерами понаблюдал за бестолковой суматохой на соседних стоянках, на которых ещё и половину автомобилей не завели.

– Ком-ман-дир-чи-ки! – пожевал он губами, словно бы собирался сплюнуть. – А если бы война? – Гаркнул: – Стройся, рота, в колонну! Трогаемся! Хватит нежиться!

Хотя и объёмный, тучноватый он был человек, но в свою командирскую машину запрыгнул этаким молодцеватым взлётом. Моторы следом могуче взревели, и колонна медленно, словно неповоротливое огромное животное, потянулась к шоссе, не спеша, но уверенно разгоняясь. Через три-четыре минуты автомобили уже мчались, давя тьму светом фар. Ротный чувствовал себя окрылённо, словно бы не ехал, а летел.

В месте дислокации его солдаты проворно и слаженно развернули станции, установили антенны, протянули телефонные кабели к командному пункту, запустили дизельные электростанции, включили для прогрева аппаратуру связи. «Вот это рота! Вот это мы!» – уже звенела колокольцами торжества простая капитанская душа.

По рации капитану сообщили – в его роту, как лучшую в полку, отряжён генерал из штаба армии. «Мать честная: аж из штаба армии!» – обеспокоился и даже чуточку побледнел ротный. Забежал в офицерский бункер.

– Товарищи офицеры! – взвился с лавки один из взводных лейтенантов, молоденький, весь тоненький, очарованно влюблённый в военную службу с её командами, формой, строем, со всем тем, что можно назвать «настоящее мужское дело».

– Вольно, вольно, – отмахнулся капитан и тяжко сел своим обширным туловищем на лавку, да так, что затрещала доска. Офицеры усмехнулись в сторону. Но своего ротного они любили, однако любили другой раз и посмеяться над ним заглазно в своём кругу: строгий он, конечно, строгий, дело знает, да не без чудинки человек.

– Товарищи офицеры, к нам направляется генерал Кравцов, – заледенелым голосом сообщил капитан Пономарёв и пристально оглядел всех офицеров: как на них подействовало столь важное известие?

– А мы уже знаем, товарищ капитан! – не умея скрыть восторженности, отозвался этот юный лейтенантик и предложил ротному стакан горячего чая. – И – готовы к встрече, – задорно присовокупил он и вроде как даже подмигнул ротному, мол, знай наших.

– Го-то-вы?! Какая самонадеянность! – вскочил ротный; следом грохнулась на пол лавка. Офицеры на этот раз не усмехнулись. – Вы, голубчики, я вижу, ни разу не встречали генералов, а я уже