Лютоморье - Владимир Алексеевич Ильин

class="p1">Хотел он в скатерти посмотреть — пошерудить, да княжич то богатство на печь закинул. Но и сам А-Руве смотреть да пересчитывать тоже не стал — вместо того присматривал, как молоточком работают, словно бы непорядок допускать не хотел.

— Казна-то? Да у твоей мамаши под подолом. — Отозвался я. — А взяли достаточно, да она еще просила захаживать.

— Что сказал, тварь⁈ — Замахнулся он на меня ногой.

Да и княжич на меня отвлекся вместе с Долом и его помощником, глаза округлившим.

Все на меня смотрели, когда через окно, доски перед собой развалив, огромный волк в комнату ворвался, да лапой Долу башку снес первому — кровь да мясо по стене разлетелись.

А ведь целил в княжича — да тот чудом ушел в сторону, меч с пояса выхватывая.

Затем и помощнику безымянному досталось — тому грудину порвало, сердце обнажив.

Заорал Сив дико, к стене отпрянув — там его и достало третьим движением лапы. И уже потом волк к княжичу А-Руве повернулся, довольно взрыкнув.

«А вы, бездоспешные, чего хотели-то?.. Стрелой подло убить — и все?..»

Тут же заорали и с улицы — еще два волка там веселье устроили.

«Не придет тебе помощь», — спокойно я на княжича смотрел.

Да тот взгляд перехватил. А там, словно поняв что-то, за затылок мертвеца со стола вверх дернул, глянул ему в лицо — и на меня затем. Да рванул ко мне яростно.

Но куда там — волк дорогу заступил, насилу княжич с лапой разошелся.

А ведь ловок, стервец. Да не мудрено, сила княжья А-Руве — Ветер.

— Сражайся сам, тварь! Меч бери и сражайся! — Орал он через волка, умудряясь и живым быть, да и оборотня изрядно ранить.

Ибо и в самом деле был как тот ветер — ладонью не поймать, хоть сколько ни пытайся.

— Так нет меча, княжич.

— Кинжал бери! С тела Сива прибери, тварь, да против меня встань, коли честь в тебе есть! — Вертелся тот словно на месте одном, да уже пеной оборотень исходил, не в силах зацепить.

И шкура нежити вся в порезах, и стол уже на пол свален да на куски разломан. А все одно — стоит А-Руве на ногах, мечом, как перышком, крутит.

— Ты же знаешь, что лед мой исчерпан в другом бою. Все вы это знали, когда засаду ставили. — И не потянулся я к кинжалу. — О какой чести говоришь?

— Трус! Слабак! Все одно тебя дорежу! И нечисть твою! И девку изведу! Небось, снова нашел себе ладную? Такая и мне понравится! — Скалился он, что мой волк.

А мог бы просто умереть.

Руку я свою, спокойно лежащую, к дощатому полу ладонью развернул — да всю силу туда направил, что от оборотня мертвого назад пришла. А как лед доски проморозил, им же за ноги княжича схватил.

Дернулся тот, пытаясь от новой атаки уйти — оборотень ослабел изрядно, словно каждый порез из него силу тянул, уже и несложно уклониться и простому человеку было.

Да сапоги в лед вморозило — и пока А-Руве удивленно вниз смотрел, ему оборотень правую руку по плечо снес.

Упал меч, ладонью сжимаемый, под крик боли и страха.

Да тут же и сам А-Руве свалился — ибо следующим ударом ему ноги перебило да лицом вниз на пол уронило.

А там и я с места поднялся. По крики да вопли подобрал с грязного пола серебристую приспособу, молоточек и гвоздики собрал

Затем и ножик, Нивом подаренный, сгодился — кафтан на княжиче и рубаху срезать, чтобы к голой спине добраться.

— Говорят, когда силу наживую эдаким образом забирают — особенно больно, — приладил я холодное серебро к спине взопревшей.

— Что б ты сдох, тварь!

Да от боли содрогнулся, заорал — когда гвоздь в кости оказался. Даже сознание потерял на какое-то время — но да гвоздей немало еще. Только ворочается — вот что плохо.

С пола меч подобрал княжий — пальцы мертвые на нем разжал и в руку свою взял. Да израненному оборотню голову снес — и сила ледяная снова всего меня пробрала.

Ей я А-Руве к полу и приморозил — ибо силу ветра ломить пришлось, коей в нем еще немало было.

А там дело свое доделал, да взвел пружину. Теперь ей время нужно, чтобы силу извлечь — а мне прогуляться можно, ибо от чужой крови душно тут, даром что окно разбито.

Вышел во двор — снег кровавый вокруг. По ногам и рукам посчитал оставшимся — еще трое было.

За дом вышел — там три лошадки были стреноженные да к перевязи завязанные. Те аж пеной изошлись, когда бились и сбежать пытались от такого соседства, как оборотень. Но да велено волкам было — лошадей не трогать.

Моя телега с лошадкой тут тоже была — ее с подворья сразу же убрали. Вернее, как была?.. В снегу застряла — да просто так не вытащить, далече забралась, посчитай к дальнему забору.

Вытаскивать ее смысла нет, покуда другие лошадки имеются — а что тревожные, так время еще есть, успокоятся. Рядом с человеком им привычно, а волколаков я уже прятаться прогнал. Два их у меня осталось…

Ничего во дворе не трогал — вот когда в дом вошел, принялся подсумки искать да на бумаги и свитки проверять. Карманы А-Руве промороженного тоже проверил — и, окоромя подорожных, несколько писем все-таки сыскал.

В руках покрутил да себе в потайной карман отправил. Снадобье, что там было, поближе переложил — дабы не попачкало бумагу. Все одно мне сейчас письма интереснее…

Еще раз по комнатке прошел, уже другое выискивая — и нашел, понятно. В кувшине глиняном с рисунком редкого зверя — ящерицы огнедыщащей. Не знаю, бывает ли такая в самом деле — в наших лесах ее точно нет. Но с рисунком таким завсегда греческий огонь хранится.

Осталось только, чтобы пружинка на серебряном механизме до конца дошла — но уже близко. Посредь треугольника, что серебро сверху образовывает, уже шарик светло-синий почти полностью виден стал. Еще немного — и в руку его взять будет можно. А там — месяц есть, чтобы приладить куда. Или в нужник Рэму выбросить — знатно там через месяц рванет, отмывать округу седьмицу придется, не меньше…

Себе еще можно — да любая сила не терпит соседей, это еще колдун Зер верно приметил. Только слабее стану, ежели целиком