Лютоморье - Владимир Алексеевич Ильин

— И бумага и чернила, и перо востренное, — кивнула та. — Стараться буду! Ну пойдем, стынет же!

— Ага, сейчас. Только дичину приберу, а то Ухо опять ночью залает всю, — буркнул я да мех волшебного соболя, все еще петлей связанный, со стены снял.

— Вот-вот! Снова спать не даст! — Чуть не плясала дева на месте.

— Все, иду уже, — забрал я мех и ей на дверь в сени указал. Мол, открывай.

А как отвернулась — петлю ей на шею закинул да, ногой о спину ее оперевшись, резко на себя дернул.

Заорало, зашипело все вокруг — день серой хмарью обернулся, а меня мотнуло в сторону так, что чуть меха не отпустил.

А там и сам я не удержался — заорал, когда огромную паучиху, что восемь лап на все подворье раскорячила, увидал перед собой. И только голова у нее человечьей и осталась да руки — что через волшебного соболя удушить тварь паучью мне не давали, с петлей боролись.

Дернулась да зашипела — и меня волоком к ней понесло. Ударила лапа черная рядом, да скособочилась паучиха — ибо слишком близко к голове был.

На глаза ее глянул — а там болотная тина на меня смотрит восемью зрачками да ненавистью исходит так, что больно в висках.

— Пус-сти, человечек! Пус-сти, иначе мозг через глаза жрать стану, кишки тебе распущу да на прокорм воронам вывешу! — Заскрипел голос из уст сахарных. — Повинуйся Хозяйке Смерти!

— Тебе на Остров хода нет! — Всей массой на удавку приналег, да все одно еле к земле склонил.

Засмеялась та, закаркала.

— Ежели не пустят, — сладким голосом Лалиным сказала, да башкой мотнула — меня и понесло, о камень терема ударило.

Да не смел я удавку отпускать — ибо как слабину дам, так и конец мне придет.

«Но делать-то что⁈» — Чуть не взвыл я, когда на себя паучиха дернула да снова попыталась на острую лапу насадить.

Рискнул — руку отпустил да нож взял. И тем пырнуть ей в шею попытался.

Расхохоталась паучиха злобно — ибо бестолку, хоть и попал — от удара сильного тот из руки скользнул да на землю упал. Совсем безоружным я остался.

— Муки тебя ждут, болью захлебнешься. А до того — буду подруг твоих жрать, а ты смотреть станешь! А потом и тебя их жрать заставлю — люблю я такое! — Да закаркала злобно. — Спешить надо, пока ужин теплый!

«Живы! Живы они!»

Значит, не только за себя борюсь. Значит, обязан победить — только как?..

Зелье снова заложить — и хоть каплю льда достать?.. Да супротив самой Хозяйки Смерти — только отравиться этим.

«Отравиться…» — Зацепился я за мысль. — «А ведь и верно — только отравлюсь им. А если совсем много зелья взять — умру совсем…»

И вновь рискнул — да горсть зелья, что храню при себе, всю в рот себе засунул, в ком пережевывать начал.

Расхохоталась вновь паучиха.

— Не уйдешь от меня легкой смертью! Не пущ-щу я к Госпоже! Стану забавляться, жилы из тебя тянуть. Кожу стяну, барабан сделаю — и сам играть на нем станеш-шь!

Жевал я дальше, чтобы все оболочки прокусить — и яд этот чуть льда моего выпустил, да и тот на лечение тела ушел.

Смотрел я на зубы оскаленные, злыми словами пугавшие, да удавку тянул.

Уже и мне самому поплохело — через все зелья лечебные начал яд меня одолевать. Значит, готово. Попытка только одна — но когда иначе было?..

Где-то в сарае заброшенного подворья встали два волколака в человечьем обличии друг напротив друга. Да один из них, косу ржавую да забытую подхватив, чудовищным ударом второму голову снес.

И сила холода в меня богато влилась, сомнения отринув.

Ибо ринулся я вперед, к паучихе — да устами в ее вцепился, целуя. А пока опешила та — свою голову к ее приморозил, да толкать ком ядовитый в ее глотку стал.

Сплелись наши языки яростно — ком тот толкая от себя. Но да неопытна тварь в поцелуях, я ловчее буду — и, напоследок губу ей куснув, дернуться заставил, да проглотить все.

И удавку натянул, чтобы дальше шеи не прошло — там гнило, там кожу ядом разъедало.

Бесновалась тварь, лапами все вокруг крушила — били те о стены терема, крышу бани разворотили, колодец снесли и землю взрыли.

Но куда там — уже и не скинуть меня, насмерть примерз в последнем поцелуе.

А там — чую, слабеть стала. Лапы паучьи подогнулись, осела вся, чуть меня не задавив.

Не отпустил — наоборот, сильнее удавку тянуть стал. Дернул еще раз — да вся башка ее с шеей на моей удавке и оказалась.

Лед отпустил, осмотрелся — там, где ком ядовитый застрял, всю плоть разъело. По этому месту и оторвало.

На колени рухнул, сил не чуя, да на разгром вокруг посмотрел.

Стены — те точно заново переложить лучше. Да и крышу перестилать. Ладно хоть терем у Вары большой — с секретом.

Дернулся — ибо где-то живы быть они должны, и ведьма и Лала.

«Только бы это сжечь», — с неприязнью на мертвую Хозяйку смотрел. — «Ибо кто знает, что ждать даже от трупа эдакого. Никак восстанет, и что — снова целовать?..»

Но за меня эти сомнения решились. Обернулась башка да шея пеплом прямо на земле — грязным да зеленоватым. Да вместо них шарик темно-зеленый лежать остался.

Руку я к нему потянул да еле отдернуть успел — ибо выстрелил тот острой иголкой к ладони. Пришлось его горемычным соболем вязать — его хоть и тоже проткнул, но до кожи уже добраться не мог.

По сторонам посмотрев, в баньку его приладил — под стропила наверх. Такую вещь никак оставлять нельзя. А что с ним делать — потом придумаю.

И стал Вару с Лалой выкрикивать. Сначала в дом рванул — ведь туда Хозяйка Смерти звала. Но там не нашлось никого, все комнаты проверил. В бане хоть и был — тоже сунулся. Да потом, наконец, углядел, что двери в сарае не до конца закрытыми стоят.

А ведь там у Вары никогда ничего и не было.

Створку сдвинул широко, чтобы свет вечерний зашел — и отразился тот на тонкой паутине, в которой весь сарай закутан был.

А на