Вижу сердцем - Александр Сергеевич Донских

Уложили в телегу пожитки, сами уселись в неё, Людмила вожжами понукнула коня, неторопко поехали, перекачиваясь на ухабинах и вымоинах. Виктор вкратце и смешливо рассказал сестре о своей напасти с «бизьнесем». Она не всколыхнулась, ответила просто, но разрывая в горле хрипинку длительного молчания:

– Что ж, братка, наши родители, помнишь, приговаривали: всё про всё ведает только Бог, а людское дело – жить да не томиться… Человек приехал за нашим младшеньким, – глядишь, и утрясётся дело по-человечьи.

«Хм, по-человечьи, – насторожился капитан Пономарёв: что это ещё такое – по-человечьи? – По-человечьи, по-овечьи», – захотелось ему съязвить, но промолчал.

Людмила оборотилась к нему:

– Вчерась Михаил втихомолку убрёл из дома и не вернулся до сей поры. А перед тем сядет на табуретку и мотается, как пьяный: «Как же, сестрёнка, я теперь буду жить!» Ма-а-а-ется. Тукнулось с опозданием в мозгах: вон оно, оказывается, во что угораздился, убегая-то.

Виктор сказал, блаженно попыхивая «козьей ножкой»:

– Но дальше, товарищ капитан, оленьего стойбища братка не уйдёт, у пастухов будет обретаться. Поутру, если хотите, направимся туда. Три-четыре денька пути и – там.

Капитан Пономарёв сурово промолчал, но под его щёками остро вздрогнули шишечки: «Ещё не легче!.. Три-четыре денька? Хм, ну, вляпался я! Начальство тридцать три шкуры сдерёт с меня за этот дурацкий отпуск».

– Всё про всё, говорите, ведает только Бог? Что ж, против Божьей задумки, конечно, не попрёшь, а то получишь подарочек, – с хмурой усмешкой мотнул капитан Пономарёв головой на «стрелу» Бурхана. – В стойбище, так в стойбище. Куда теперь денешься, коли угодил в вашу тьмутаракань? Без братца вашего мне никак нельзя уехать отсюда.

«Без братца вашего» у него получилось так, точно тяжело было разжать челюсть.

Подъехали к дому, – капитан Пономарёв, снова огорчаясь, увидел обветшалый, вычерненный ненастьями барак на три-четыре входа. Людмила и Виктор жили одной семьёй, одним хозяйством, и было оно у них невеликим и обычным: избушка-кухня и теплушка для скота жались друг к дружке во дворе, чуть поодаль горбились покосившиеся сарай с сеновалом, возле них единственным отрадным для капитана Пономарёва островком этого подворья белелась ошкуренными брёвнами недостроенная баня, за пряслами – сотки в две-три огород с кустами картофеля, с морковными и ещё какими-то грядками; имелись корова, конь и олени. Ввели гостя в дом – ветвистые рога марала встретили его в прихожей; по белёным шишковатым стенам тряпичные коврики с идиллическими сценками – с русалками, с лебедями, с пальмами. По вышорканному, с кусочками давнишней краски полу – самотканые пёстрые дорожки, сработанные из лоскутков. Из мебели – стародавний шифоньер, две такие же старые металлические кровати с зеркалистыми шарами по спинкам, грубоватой столярной работы стол и несколько табуреток. Печь – большая, русская, с лежанкой. «Н-да, бедненько, убогонько. Каково им тут живётся? – потёр небритую щёку капитан Пономарёв. – Бежал паренёк сюда, к этой скудости? А как в казарме у нас – и чисто, и просторно, и кафель, и умывальники, и унитазы, и зеркала, и чего ещё нету! Цивилизация, культура! Отслужил бы своё, прибился бы где в городе, – глядишь, зажил бы, как говорит его сестрица, по-человечьи. И чего ему здесь надо?»

Но в то же время капитан Пономарёв отметил, что в доме уютно, тепло, «чистенько». Занавески на окнах хотя и «старенькие», но белоснежные, отутюженные и, почуял он, пахнуло от них свежестью речной. На стенах ещё – два-три портрета в тяжёлых рамах: пожилые благообразные люди, наверное, отец и мать Саловых или кто-то ещё из старших родичей. В углу, украшенная ризами из выцветших бумажных цветов, золотилась иконка с лампадкой.

Людмила вся в бегу, в хлопотах, но «не суматошлива без толку», – подумал капитан Пономарёв, для которого работа с ротой – это каждодневно также и огромное хозяйство, порядок, чистота. Людмила накрыла под навесом у избушки на длинный дощатый стол, нажарив две сковороды грибов с молодой картошкой; выставила солений, сушёного и варёного дикого и оленьего мяса, домашней выпечки хлеба, бутыль с бражкой на лесных ягодах. Грибов в Говоруше, не без похвальбы рассказывает гостю Виктор, потягивая бражку, страсть сколько. Выйдешь за ограду и в момент можно насобирать ведро, а то и два. Коров сейчас на весь день или даже на всю ночь выгоняют со двора, они бродят по ближним пролескам и кормятся грибами. Пастухов отродясь не бывало в Говоруше, но коровы «минутка в минутку» приходят на дойку.

И только сели за стол, и только вспомнили про коров – за оградой замычала Бурёнка: мол, вставай, хозяйка. Людмила живо подоила и поставила на стол банку с молоком.

– Грибное, таёжное, – горделивисто прицокнул Виктор, наливая гостю полную кружку.

Тот выпил залпом, не в силах передохнуть, оторваться: молоко было отменно, духовито. Хотел, да постеснялся попросить ещё.

Капитан Пономарёв начинал понимать – ему симпатичны Людмила и Виктор. Однако он почему-то поводил бровями, грубо прикашливал в кулак, не заговаривал, отмалчивался, а когда отказался от бражки, предложенной Виктором, так весь, будто брезгливо, сморщился. Ему казалось, что он должен – да просто обязан! – показать Людмиле и Виктору, что они брат и сестра дезертира – да что там: негодяя, мерзавца! – который столько принёс бед лично ему, капитану Пономарёву, и его роте, да и всему полку. Он словно бы намеревался сказать им: «Знайте своё место». Но в душе капитана Пономарёва – он ясно и отрадно ощущал подтоки этих новых, свежих чувствований – снова, как тогда в аэропорту райцентра при четырёхдневном ожидании самолёта, когда он очарованно глядел на погожие небеса и далёкие светящиеся снегами Саяны, стало расти что-то нежное и печальное, давно, возможно, с самого детства или юности, им забытое напрочь. И это нежное и печальное пока что ещё робковато и неуверенно манило, подзывало его к каким-то иным поступкам, к иным мыслям, к иным переживаниям.

Капитану Пономарёву минутами начинало казаться, что он становится моложе.

После ужина в одиночестве, попыхивая сигареткой, он посидел за калиткой на лавке. Небо – вечерело здесь, в горах, стремительно – зарево и роскошно просветлело напоследок, леса и елани залучились тысячами оттенков зрелой зелени уходящего лета, блеснули юной золотцеватостью подступающей осени. Сурово взглянули в глаза горы. Но они отчего-то уже не показались мрачными, зловещими, а – величественными, гордыми. Горы влекли к себе душу капитана Пономарёва.

Он присматривался к сельчанам, а те, казалость, вылавливая, подстораживая его взгляд, здоровались с ним даже издали, как со своим лучшим знакомцем. Подходили к нему этак бочком-бочком да с приглядкой любопытства, заговаривали вежливо, но иной раз не без насмешливости: как