Война и общество - Синиша Малешевич

в народе как оправданные, поскольку их результатом (якобы) стал более свободный, справедливый и совершенный социальный порядок. Следовательно, когда насилие идеологически кодируется как простое техническое действие, направленное на реализацию грандиозных идеологических планов – то есть создания социально инклюзивного общества, – оно становится вполне легитимной практикой. В этом отношении большинство современных идеологических концепций схожи, поскольку все они проецируют идеальный социальный порядок, при котором определенная социальная группа достигает состояния абсолютного социального включения (инклюзии). В рамках нацистской утопии предполагалось, что все арийцы улучшат свой социальный статус и классовое положение, став представителями расы господ; в советской модели коммунистического рая обнищавший и несчастный пролетариат победит презираемую буржуазию, и в новом обществе все будут жить по принципу «от каждого – по способностям, каждому по потребностям»; в том будущем, каким его видят «Хизб ут-Тахрир» и «Аль-Каида» (запрещенные в России террористические организации. – Примеч. ред.), социальный статус всех мусульман резко возрастет, когда они присоединятся к единому братству и сестринству в восстановленном исламском халифате, основанном на законах шариата; в концепции идеальной либеральной мажоритарной, меритократической демократии личный успех определяется индивидуальным талантом, достижениями в образовании, упорным трудом и свободой личности, а любое отклонение от этой модели рассматривается как авторитарное и несправедливое.

Общим для всех этих и многих других идеологических концепций является также распространенное представление о том, что раз эти цели столь благородны, значит, они стоят того, чтобы за них бороться, и, соответственно, применение насилия для построения или сохранения таких социальных порядков становится оправданным. Несмотря на то, что большинство людей могут быть настроены против применения силы, при столкновении с суровыми сценариями, например, во время войн, революций, террористических угроз, масштабных экологических катастроф или смертоносных пандемий, большинство людей склонны принимать насилие как необходимое зло. Поэтому современные оправдания кровопролития часто облекаются в формулировки, изображающие «врага» не как достойного противника, а как недочеловека, чудовищное существо, стремящееся разрушить общественный порядок. Исходя из этого, на свет появляются «японские крысы», «кровожадные гунны», «еврейские паразиты», «косоглазые» и т.п. эпитеты. Как уже было указано ранее (см. главы 5 и 8), когда отдельные люди и целые народы дегуманизируются и изображаются как животные, монстры и чудовищные твари, они тем самым выводятся из-под действия этических кодексов, предназначенных для людей; в результате любые насильственные действия по отношению к таким нечеловеческим существам становятся оправданными. Даже в отсутствие прямой опасности для общества идеологическое обоснование насилия часто находит широкий отклик. Например, бомбардировки Багдада во время войны в Персидском заливе в 1991 году, в результате которых погибло множество мирных жителей, были признаны многими американскими газетами законными. Это хорошо иллюстрирует риторика статьи в Washington Post: «Когда война справедлива, к ней необходимо относиться, проявляя определенную степень выдержки… До тех пор, пока мы скрупулезно атакуем то, что мы обоснованно считаем военными целями, бомбардировка Багдада – это повод для печали, но не для вины» (Sifry и Cerf, 1991: 333).

Однако дегуманизация врага, которая регулярно следует за оправданием внешней жестокости, – это не только психологический феномен. В нем также присутствует и социологическая подоплека. Важнейшим моментом в такого рода рассуждениях является связь между насилием и социальной иерархией. Дегуманизация врага помогает экстернализировать социальные конфликты и тем самым маскирует существующее внутри социальное неравенство. Поскольку военная риторика подразумевает использование для внешних объектов исключающего языка иерархий, а для внутренних – включающего языка эгалитаризма и призывов к внутригрупповому единству, это неизбежно приводит к переносу внутренней иерархии во внешнюю сферу. Такой идеологический ход, называемый политикой «наименьшего общего знаменателя», часто «приносит в жертву менее влиятельных и привилегированных» членов группы в пользу представителей более высокого социального слоя (Gamson, 1995: 11). Тем не менее важно подчеркнуть, что подобные процессы редко, если вообще когда-либо, идут вразрез с общим настроем населения. Вместо того чтобы выступать в роли гигантской машины для промывания мозгов, этот идеологический процесс полностью основан на том, что Вебер назвал бы материальными и идеальными интересами, а также эмоциями большинства вовлеченных в него индивидов. Объединив дюркгеймовскую (Durkheim, 2001 [1915]) и веберовскую (Weber, 1968) концепции, можно рассматривать войну и другие подобные экстраординарные события как особые социально-исторические моменты, когда социальная стратификация временно вытесняется из общественного порядка: сначала через всепоглощающее чувство коллективного воодушевления, а затем через резкое повышение коллективного социального престижа, вызываемого военными победами. Другими словами, официально провозглашаемые призывы к национальному единству часто находят отклик в обществе, охваченном квазирелигиозным настроем, вызванным коллективно разделяемым экстраординарным опытом, который всякий раз порождает ранняя стадия военного безумия.

Однако, поскольку такие коллективные проявления эмоций не могут длиться очень долго, «военный энтузиазм» часто поддерживается реальными или вымышленными успехами на поле боя, которые одновременно интерпретируются как повышение индивидуального, коллективного или национального престижа (статуса). Для Вебера государственная легитимность – это отчасти эмоциональное состояние: «эмоции, которые испытывают индивиды, сталкиваясь с угрозой смерти в компании других людей». Такое исключительное состояние порождает интенсивные социальные связи – «сообщество политической судьбы» (Weber, 1968: 910–26; Collins, 1986: 156). Более конкретно, легитимность всего социального порядка связана с военным опытом, поскольку, как только стратификация привязывается к «национальному престижу», любые военные потери автоматически приводят к утрате части индивидуального престижа, что вновь делает видимой существующую социальную лестницу. Таким образом, как справедливо утверждает Коллинз (Collins, 1999), социальный престиж отдельных государств имеет внутреннее и внешнее отражение: при том, что военные победы повышают геополитический статус и влияние государства, они в то же самое время легитимизируют позиции его правителей. В контексте стратификации еще более важно то, что геополитические и военные успехи способствуют укреплению существующих моделей социальной иерархии. Например, мобилизацией общественной поддержки посредством военных завоеваний, помогающих оправдать сложившиеся модели стратификации, занимались не только авторитарные режимы, такие как нацистская Германия, фашистская Италия и коммунистический Советский Союз, но и более либеральные государства, такие как Голландская республика, Великобритания и Франция, которые делали это посредством различных колониальных войн XIX века, или США, которые преследовали ту же цель во время филиппино-американской войны 1899–1902 годов. Колониальные завоевания и победы в войнах узаконивают существующий социальный порядок, поскольку часто обеспечивают эмоциональный комфорт для отдельных людей и групп, которые в обычных условиях оказались бы в самом низу социальной пирамиды: поскольку война воспринимается как игра с нулевой суммой, победа подразумевает автоматическое повышение социального престижа за счет побежденного и, следовательно, униженного противника. Кроме того, поскольку риторика национальной солидарности основана на вытеснении классовых и статусных конфликтов за пределы национальных границ, именно внешний враг часто объявляется причиной всех социальных неравенств и несправедливостей. Не кто иной, как «западные империалисты», «деспотичные выходцы с Востока», «трусливые террористы», «жадные и аморальные капиталисты», «безжалостные сепаратисты» и «варварские