Война и общество - Синиша Малешевич

женщины, а также имеют меньший процент жира в организме (15 % против 27 %). Все это рассматривается как естественные преимущества на поле боя (Lentner, 1984; Goldstein, 2001: 159–66). Социобиологические исследования проводят параллели между поведением людей и животных, утверждая, что человеческие самцы демонстрируют схожие модели поведения с самцами других развитых приматов, таких как, например, шимпанзе. Согласно выводам Гудолл (Goodall, 1986), самцы шимпанзе жестоки, властны, патриархальны, неразборчивы в связях и склонны к нападению на представителей других групп себе подобных. В этом отношении они напоминают ранних людей: и те и другие периодически совершали смертоносные набеги, убивая самцов и забирая себе самок из побежденной группы. Более конкретно, использование стратегического планирования и создание коалиций для подобных нападений интерпретируются как надежные доказательства того, что и шимпанзе, и ранние люди вели «примитивные войны» (Van Hooff, 1990). Таким образом, биологические маскулинисты утверждают, что, «поскольку на протяжении всей истории человечества борьба являлась испытанием на физическую силу, именно это половое различие имело решающее значение» (Gat, 2006: 77).

Кроме того, эмпирические исследования функций мозга и когнитивных способностей показывают, что в среднем мужчины лучше ориентируются в пространстве, обладают большей сноровкой и лучше различают вращающиеся объекты, в то время как женщины демонстрируют лучшие способности в том, что касается внимания к деталям, вербальных навыков, скорости и точности восприятия (Linn и Petersen, 1986; Hampson и Kimura, 1992). Полученные в ходе исследования результаты были истолкованы как еще одно доказательство того, что гендерный характер войны коренится в устойчивых биологических различиях, поскольку ведение боевых действий требует хорошего чувства ориентации, включая способность читать карты, распознавать формы и объекты в замысловатых узорах, производить сложные математические вычисления и использовать пространственную навигацию.

Кроме того, биологический маскулинизм подчеркивает очевидные гендерные различия в преобладании различных половых гормонов: у среднестатистической взрослой женщины в 3–25 раз больше эстрогена, чем у среднестатистического мужчины[102], в то время как организм среднестатистического взрослого мужчины вырабатывает в двадцать раз больше тестостерона, чем организм взрослой женщины (Norman и Litwack, 1987). Поскольку экспериментальные исследования на крысах показали, что высокий уровень тестостерона сильно (положительно) коррелирует с агрессивным поведением, биологические маскулинисты пришли к выводу, что именно тестостерон является причиной человеческой агрессивности и, следовательно, большинства насильственных действий, включая войны (Wilson, 1975; Eibl-Eibesfeldt, 1979; Konner, 1988). С другой стороны, связь высокого уровня эстрогена и прогестерона с менструальным циклом и беременностью интерпретируется как биологическая данность, которая делает женщин «прирожденными опекунами», «дарительницами и хранительницами жизни», более уязвимыми перед жесткими требованиями, связанными с ведением боевых действий. В результате биологические маскулинисты пришли к выводу, что только один пол генетически и анатомически приспособлен к ведению войны: мужчины.

Приходя в целом к схожим выводам, социальные маскулинисты уделяют меньше внимания генетической предрасположенности к участию в войнах и в большей степени сосредотачиваются на социальных, антропологических и психологических влиятельных факторах, которые определяют универсальную гендерную специфику войны. Они также интерпретируют агрессивность как неотъемлемую черту войны и утверждают, что мужчины значительно более агрессивны, чем женщины. Обобщив результаты многочисленных психологических исследований агрессии, Игли и Стеффен (Eagly и Steffen, 1986), а также Хайд (Hyde, 1986) пришли к выводу, что мужчины в целом значительно более агрессивны в физическом плане и несколько более агрессивны психологически, чем женщины. Однако, в отличие от биологических маскулинистов, они понимают агрессию как социально усвоенное поведение, которое подкрепляется поощрениями и наказаниями, а также имитацией и подражанием важным ролевым моделям. Военные историки и некоторые антропологи считают проявляющееся на поле боя сплочение внутри малой группы ярко выраженным мужским свойством, в основе которого лежит принижение женских способностей. Военная эффективность солидарности внутри малых групп, которая часто сопровождается женоненавистническим дискурсом, понимается как прочно опирающаяся на отрицание возможности женского участия. Соответственно, любая попытка создания полностью женских или смешанных боевых подразделений рассматривается как подрыв эффективности на поле боя, поскольку они якобы не способны эффективно действовать в маскулинном мире фронтовой войны (Tiger, 1969; Tiger и Fox, 1971). Некоторые социальные маскулинисты (Dart, 1953; Morris, 1967; Keegan, 1994: 102) объясняют гендерный характер войны ее первобытным происхождением, связанным с охотой. Этот аргумент основывается на схожести навыков и почти одинаковых тактиках, используемых на охоте и на войне (например, применение оружия, организация засад и нападений, умение быстро действовать или прятаться и т.д.). Более того, оба этих вида деятельности рассматриваются как основанные на успешной и гендерно обусловленной групповой координации. Эта точка зрения интерпретирует охотничий опыт ранних мужчин как нечто, что, с одной стороны, породило особые и долговременные связи между мужскими особями, а с другой – привело к зарождению военной организации. Как утверждает один из главных сторонников этого тезиса Десмонд Моррис (Morris, 1967: 159), «Организованные штурмовые отряды не могут действовать на индивидуальной основе… Изначально они происходят из мужской групповой охоты, где выживание зависело от преданности “клубу”, а затем, по мере роста и расцвета цивилизации, а также развития технологий, такая совместимость все чаще использовалась в новом военном контексте». Ключевые вопросы к этому подходу связаны с предполагаемыми эксклюзивными качествами мужской боевой группы, сформированными предыдущими поколениями охотников и воинов.

Несмотря на тщательность исследований, проведенных как биологическими, так и социальными маскулинистами, а также достоверность полученных при этом результатов большая часть их интерпретации генетических характеристик войны является ошибочной. Во-первых, очевидные анатомические и физиологические различия между мужчинами и женщинами, включая такие параметры, как физическая сила, размеры тела, скорость и выносливость, не могут объяснить низкий уровень участия женщин в военных действиях по двум причинам: речь идет об относительных, а не об абсолютных различиях, которые к тому же по большей части не имеют значения для успеха в бою. Мало того, что некоторые женщины выше, сильнее и быстрее некоторых мужчин и тем не менее отстранены от участия в военных действиях[103], так еще и анатомическое строение людей сильно варьируется во времени и пространстве и часто определяется положением в социальной стратификации, режимом питания и другими факторами. Современные солдаты значительно выше своих средневековых предков, и, кроме того, в большинстве армий на протяжении всей военной истории офицеры и солдаты из более зажиточных семей были в среднем выше, чем рядовые солдаты, являвшиеся представителями крестьянства и рабочего класса (Floud и др., 1990; Komlos, 1994). Тем не менее тот факт, что солдаты из рабочих семей были заметно ниже ростом, никак не влиял на их допуск к участию в боях[104]. Точно так же исключительный рост представителей народностей динка и масаи мало что менял в определении исхода гражданской войны в Судане или британской колониальной экспансии. Физическая сила