Вижу сердцем - Александр Сергеевич Донских
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Через месяц, наконец, в руках Цирюльникова и Хлебникова снова оказался пакет с деньгами, но уже с их деньгами. Древесиной, однако, ни тот, ни другой не хотели промышлять: опасно, хлопотно, затратно; иной раз на взятки уходило больше, чем за спиленный и вывезенный лес.
Однажды Хлебников сказал:
– Жалко тайгу: она ведь, Саня, наша, а мы как с ней обходимся!
– Наша? – покосился на товарища Цирюльников, но прекословить не стал.
– Саня, давай назовём нашу фирму «Благоwest». Чтобы всегда мы помнили и о благовесте, и о Боге. Ведь не назовём же «Благовестом»!
– Да хоть «Храмом Христа Спасителя».
– Ты что такое мелешь? Не богохульствуй!
– Ишь святоша! Струхнул?
– Знаешь, что ещё? – Хлебников помолчал.
– Ну, говори, чего молчишь?
– Давай поклянёмся: если Бог ниспошлёт нам много-много денег – будем делиться по-христиански со всеми, кому крайне нужны будут помощь и содействие в каком-нибудь благом деле.
– Хм. Романтик ты, однако. Тимуровец с уклоном на поповщину. Мне хотя бы немножко разжиться деньжишками, чтобы Катьку мало-мало подлечить да Гришку вывести в люди. Я уж о каких-то таких особенных деньгах и не помышляю.
– А вдруг нам повезёт на полную катушку!
– Мне, да чтобы повезло? Перекрестись, Савелушка ты мой христовенький! Сорвали деньгу на лесе – чудненько, конечно. Но кто знает, вдруг завтра-послезавтра прогорим.
– И всё же – давай поклянёмся.
– Хм. Ладно, клянусь.
– Клянусь.
И они нежно-твёрдо пожали друг другу руки.
Так начался стремительный взлёт «Благоwestа», во всём благополучного и безупречного, насколько, разумеется, можно было оставаться безупречным и незамаранным в России – оттаявшей, растекавшейся распутицей, потрясённой до последней жилки, но неукротимо-бешено рвавшейся куда-то вперёд, вперёд.
* * *
Вскоре оба крепко-накрепко уяснили: проще и вернее плыть по мутным, половодным рекам русской деловой жизни в тогда ещё утлой, неустойчивой лодчонке своего бизнеса так: оптом скупать продукты питания в Средней Азии, где они почему-то были дешевле, и с наценкой перепродавать по Сибири и Северу. И – ринулись, уже подчистую, без страха и сожаления уволившись с прежних мест. Через два месяца у предприимчивых, но осторожных, считавших каждую копейку Цирюльникова и Хлебникова, насидевших в чиновничьем и учёном креслах нешуточных силёнок и задора, скопилось уже столько денег, что, наверное, и в десять пакетов они не вместились бы. Однако на руках у них денег бывало мало, какие-то крохи, – всё бросали в оборот.
Потом обзавелись промышленными площадками, на которых производили, что придётся, – колбасу, мягкую мебель, срубы бань, траурные венки, берёзовые веники, ещё что-то и как-то. Кое-что пошло по-настоящему, оборотисто, принося верный и заметный доход.
Если раньше с большой неохотой, как подневольные, брели они на работу, то теперь зачастую и заночёвывали в офисе, чтобы не расходовать минуты на дорогу домой и обратно, а рано поутру сразу окунуться в этот желанный проворный поток дел и хлопот, тех дел и хлопот, которые каждую секунду и минуту присовокупляли деньги, деньги и ещё, ещё деньги. Дома не могли усидеть – беспокоил нарастающий внутренний зуд, который словно бы намекал: «Если сей же час не появитесь там-то и там-то, не переговорите с тем-то и с тем-то – провороните выгодную сделку, упустите ходовой дешёвый товар. Вперёд же! Бегом!»
Через год с небольшим они воздвигли в центре города, на самой его роевой улице особняк офиса, аж в три этажа, и перешли на относительно спокойный, размеренный кабинетный ритм, а мотаться по весям и городам могут, ясно, и наёмные сотрудники – менеджеры.
– Мы – мозг, голова, а они – наши ноги, – подытожил в разговоре с Хлебниковым Цирюльников, усаживаясь в своём новом, строгого, но белоснежного евростиля кабинете на только что купленную обновку – на широкое кресло в дорогой кожаной обтяжке.
Одним солнечным летним утром Хлебников и Цирюльников проезжали в служебном автомобиле мимо церкви. По левую руку светилась Ангара, по правую с надменной величавостью высился громоздкий серый дом, а между ними рыхлым приземистым снеговиком, который словно бы перепутал времена года, белелась старая, единственно оставшаяся от средневекового острога церковь. Донесло до слуха пересыпь колокольных звонов. Хлебников попросил водителя притормозить:
– Послушаем: ведь благовест, – подмигнул Савелий Цирюльникову, вальяжно развалившемуся на мягком сиденье.
– Да ну тебя с твоим опиумом для народа. Эй, водила, трогай!
– Погоди, Саня. Послушаем хотя бы минутку.
Сидели с открытой дверкой в этом представительском, изысканной отделки салоне, слушали. Но Цирюльников вертелся, покряхтывал, порывался пальцем ткнуть водителя в спину. Тало-снежно пахло рекой, сырыми газонами и клумбами сквера. Мимо шуршали автомобили, зачем-то сбрасывали скорость, и сдавалось Хлебникову, что они не хотели перебивать колокольные звоны. Ему было приятно думать именно так, а не о том, что автомобили просто-напросто не могут не сбавить хода перед опасным поворотом и последующим сложным зигзагом. Цирюльников искоса, со строгой важностью взирал на своего не к месту и не ко времени «расслабившегося» товарища. «Наивный до мозга костей, – лениво подумал Александр Иванович. – Вон как внимает звукам небес, даже весь подался вперёд, будто выслуживается перед небесной канцелярией. Артист из погорелого театра!»
– А ведь нам Бог помогает, Саня. Как думаешь?
– Чаво? – развязно широко и с притворством зевнул Цирюльников, беспричинно похрустывая толстыми пальцами. – Я думаю, что мы с тобой пашем дённо и нощно, как два ломовых коня. – Помолчал, досадливо покусывая губу. – Что ж, помогает, так спасибо. Свечку при случае поставлю. Савелий, слышь, надо ехать! Время – деньги. Не дай Боже, сорвётся сделка, я тебя после самого вместо «языка» в колокол подвешу и буду благовестить! И горлопанить с колокольни: «Слушай, честной народ, как звенит пустая головушка бедового Савелия Хлебникова!»
– А-а, помянул-таки Бога! – искренне возликовал Хлебников, потрепав Цирюльникова за плечи. – Ладно уж, деловой толстобрюхий сухарь, покатили!
* * *
Цирюльников любил плотно и вкусно покушать, – что, казалось бы, такого необычного? Но с некоторых пор он стал примечать за собой странную, настораживающую его самого привычку: ему хотелось в один присест много, очень много съесть. И порой он настолько много, жадно, резво съедал, что – выворачивающе тошнило и жестоко резало в животе. Бывало, на особинку накупит продуктов; всё больше дорогостоящих колбас, копчёностей, балыков, свежих отборных фруктов, орехов, шоколада, какой-то искуснейшей выпечки, тортов, красной и чёрной икры, всё исключительно изысканного, необыкновенно вкусного. Зачем-то спрячется ото всех и
