Вижу сердцем - Александр Сергеевич Донских

Хлебников однажды открыто, как и принято было между ними, сказал Цирюльникову:

– Саня, ты изменился настолько, что не пойму подчас – ты ли, дружище, передо мной? Словно уже нет того жизнерадостного и распахнутого Сани Цирюльникова, а кто-то другой влез на его место. – Помолчал со сжатыми губами. Наверное, не хотел говорить, но сказал: – Деньги, большие деньги, чую, сломали тебя. А ведь они только лишь средство, чтобы стать лучше. Понимаешь?

Цирюльников гнетуще посмотрел на товарища и не откликнулся. Он теперь нередко отмалчивался – быть может, явственно не понимая, как же следует объяснить свои непривычные для окружающих поступки, свою жизнь, свои желания и тяготения.

И Хлебников и Цирюльников в равных долях имели права на управление фирмой, на её корпоративные капиталы и имущество, но Хлебников сразу, ещё в самом начале «Благоwesta» уступил лидирующее место товарищу, попросил его стать генеральным:

– У тебя, Саня, нешуточный опыт управленца, надёжные связи в чиновничьей среде. Да и весь ты такой солидный, внушительный да ещё к тому же басовитый мужичина. Разделяй и властвуй! Но, смотри мне, не зарывайся!

Однако с некоторых пор Цирюльников подолгу не выплачивал работникам зарплат, обманывая их, что нет денег. А то и, ничего внятно никому не объясняя, урезал жалованье, в самодурном пылу выгонял самых толковых сотрудников, если те возмущались.

Хлебников создал при «Благоweste» благотворительный фонд. Но с годами Цирюльников всё реже перечислял фонду деньги, неоправданно задерживал с ними. Хлебников возмущался, негодовал.

– Савелий, – бубнил Цирюльников, – я ведь понимаю тебя: надо делиться с сирыми да убогими, но, пойми ты, деньги-то, чёрт возьми, мы с тобой не украли – заработали как-никак!

Но иной раз удивлял и Савелия, и менеджеров своей щедростью и уступчивостью. Чуть попросят – сразу даёт, да столько отваливает, что и Хлебников начинает ворчать, вроде как жалея денег:

– Шут тебя, Саня, поймёт: то за копейку готов глотку перегрызть, то растрясаешься.

– Да я самого себя, Савелушка, часом не пойму: будто, слышь, дружище, кто ещё во мне живёт. Противоборствует со мной. И я – сдаюсь, каждый день сдаюсь, как бы уступаю ему себя. Он вроде бы могутнее меня. Знаешь, даже книжки по психиатрии стал полистывать, да в них сам чёрт ногу сломит. Не нахожу там знакомых симптомов, значит, здоровый я? Как думаешь? А может, науке ещё неизвестна моя болезнь?

– Гипержадность твоя хворь, – угрюмо отозвался Хлебников.

Без отсутствия жены Александр Иванович прожил недолго. Повстречалась ему славная, молоденькая, не глупая девушка Анастасия. Полюбил не полюбил, но подумал: «Будет моим украшением». Сам он уже был изрядно располневшим, с отвисающим двойным подбородком, щекастым и морщинистым, как старик, хотя и сорока ему ещё не минуло. Она же около него вся такая лёгкая и порхающая.

Богатевшему Александру Ивановичу день ото дня и сильнее, и неотвязнее хотелось, чтобы подле него находилось много чего-нибудь этакого красивого, шикарного, отличного от обыденной ширпотребности – будь то дорогой стильный автомобиль, загородный дом с лужайками и садами, юная очаровашка жена, антикварное живописное полотно, значение которого он не понимал и о смысле и культурной ценности которого не задумывался, будь то до жути эксклюзивный костюм на нём от знаменитого кутюрье – всё, всё, что угодно, но только чтобы было красивым, дорогостоящим, высоко ценимым людьми, тем, что вызывало бы в них зависть и мысли о нём, Александре Ивановиче Цирюльникове, как о человеке всесильном и исключительном. И в этой своей тяге он тоже – как к еде – был страстен и алчен. Он окружал свою, именно свою жизнь роскошью, совершенно не беспокоясь о том, нужна ли она тем, кто был рядом с ним, – Анастасии, Грише, маленькой дочке. Он не спрашивал у жены, нужно ли купить ту или другую вещь; он сам определялся, куда и как потратить обильно натекающие на него деньги. Даже самые мелкие вещицы, предназначенные лично для Анастасии, он покупал самолично, но его выбор отчего-то всегда случался дешевле, чем хотела она.

– Тебе жалко купить для меня вещь подороже? – раздражённо или гневно спрашивала она. – Себе вон какой костюм отхватил. А дублёнка у тебя какая? Ты дочери когда последний раз купил игрушку? Сын твой, разуй глаза, ходит третий год в потёртом пиджаке. Как ты противен!

Однако он тупо отмалчивался или же вскипал, оскорбляя её.

Поначалу Анастасии представлялось, что мужа она любит, но с годами сбилась в своих чувствах. Выросла она в многодетной семье, образование получила скромное, и с раннего девичества совершенно серьёзно полагала, что выбор в её жизни, по-видимому, не велик: по любви – за любимого, без любви – за нелюбимого или же – в проститутки. Как-то надо пристраиваться в этом неприветливом мире, в котором за так, была она уверена, дают только сыр, помещённый в мышеловку. Годы шли, уже двадцать пять «стукнуло», а любимый не объявился, денег не хватало, на панель же ринуться – страшно было, омерзительным и унизительным представлялось ей это занятие. Хотелось крепкой семьи, чистой жизни с надёжным любимым мужчиной; но если уж – с нелюбимым, то непременно с надёжным настолько, чтобы если не ей быть счастливой, то детям её непременно.

И вот подвернулся ей, как с развязной весёлостью, но и не без зависти выражались её подружки, «богатенький да к тому же какой здоровущий Буратино» – Цирюльников. Что ж, почему бы не пойти за него? И, особенно не раздумывая, после его коротеньких, сдержанных ухаживаний, вышла за Александра Ивановича.

Родилась дочка. Исподволь поладила Анастасия с угрюмоватым, нелюдимым пасынком, который тосковал по матери столь глубоко и безысходно, что в год повзрослел и вроде как даже, представлялось Анастасии, состарился – ссутулился, поблёк, схоронился весь в себя. Она по-матерински жалела мальчика, всячески опекала, – у самой детство было нерадостным.

Переселились Цирюльниковы в этот размашистый, как дворец, дом, ездили в дорогих автомобилях, бывали на курортах, – казалось бы, жизнь их расцветала для какого-то безмерного счастья. Однако Анастасия с досадой примечала, что тратится муж – не для неё, не в её честь, не ради семьи и детей. Но ради и во имя чего? – не могла она уразуметь. Весьма и весьма оказался для неё сложен её собственный муж. Внешне простоватый, не глупый, несомненный работяга, но что-то в нём не так, что-то настораживающе и даже отталкивающе «не по-человечьи» скроено. Пробовала говорить с ним откровенно, да Александр Иванович отмалчивался, пыхтел, раздражался. «Брошу его, – однажды решила она. – Вот денег вытяну побольше…» Но такие мысли удручали её, и она плакала: как-никак, но любить и уважать