Любовь без памяти - Олли Серж

Это удивительно… потому что эта порода крайне ревнива и преданна. На столько, что после смерти отца мне пришлось забрать Летту себе. Она узнавала запах и хоть немного слушалась.

Люба украдкой скармливает пушистой скотине кусок мяса. Никому другому я бы не разрешил, а тут… пусть общаются. Налаживают контакт.

— Мой руки, — говорит Люба, — у меня практически все готово.

И вот мы с ней снова вдвоем за одним столом. Проводим вечер, как семья. Болтаем. Смеемся. Я немного рассказываю о своем детстве. Нет, это не душевный порыв. Просто пытаюсь понять, а есть ли у моей женщины дети. Память должна выстрелить…

— Вообще, я был жутким лоботрясом. Поспать любил. В школе учился отвратительно, поэтому после девятого ушел в шарагу. Отец ругался. А мать меня всегда поддерживала…

— Она была удивительной, — с грустью отвечает мне Люба. — Я не помню, но чувствую. Какие-то обрывки постоянно всплывают.

— А что всплывает?

Люба хмурится…

— Как компоты осенью закрывали. У меня никак крышку не получалось правильно придавить…

— А ещё?

— Ещё… Как плакали с ней. Вот здесь… — вдруг подхватывается она со стула и бежит к месту, где лежит на полу гирлянда. — Ты в армию ушел. А мы с ней елку без тебя наряжали. И фотографии смотрели. Дем, где тот альбом? Ты там зайчик такой. Красивый. С ушками… — спрашивает взволновано.

Пожимаю плечами.

— Не помню.

На самом деле, он на чердаке. Доставать его и ворошить прошлое сейчас сил нет.

— Как жаль, — вздыхает Люба.

Возвращается за стол. С удовольствием съедает ещё пару ребер и откидывается на спинку стула.

— Все! Я больше не могу. Сейчас лопну.

Мне она нравится такой: живой… моей…

Мы вместе моем посуду. Люба просит рассказать что-нибудь ещё. Только теперь уже о ее детстве.

— Да я мало чего знаю, — отвечаю честно. — Во! Вспомнил. Ты очень любила черешню. Готова была за нее продать душу, потому что у твоей няни была дача. Она часто тайком брала тебя туда с собой, пока ты не грабли на тяпку и не набила себе огромный фофан. Пришлось все рассказать родителям.

— У меня была няня? — Хмурится Люба.

Ведет по лицу рукой, будто снимая незримый морок.

— Не помню… — вздыхает грустно. — Пустота, Дем… — поднимает на меня трогательный, раненый взгляд. — Будто, кроме тебя вообще никого никогда не было…

Меня, конечно, пробирает ее откровенность до печенок. Это как удар под дых!

— Это страшно, когда ты будто никто…

— Родная, — я подхожу к ней ближе. — Любимая моя, хорошая девочка. Я у тебя всегда был и буду. Я тебе клянусь. Ничего не бойся. Ты все вспомнишь.

Люба ложится щекой ко мне на грудь и крепко обнимает, хватаясь пальчиками за ремень.

Я осторожно целую ее макушку.

— Поцелуй меня, — просит Люба, поднимая лицо, и встает на носочки…

Губы — две сочные вишни отрывают мне башку, и я впиваюсь в них. Жадно, со вкусом! Мгновенно впадая в невменяемость от их вкуса и близости наших тел.

Эта женщина — мой ад… в который я добровольно падаю каждый раз, когда к ней прикасаюсь.

Холодные пальчики Любы ныряют мне под футболку. Я впечатываю в себя ее бедра. Кровь начинает вскипать… Кому там помолиться, чтобы отсыпали выдержки?!

Забывшись, я наматываю шикарные женские волосы на кулак и впиваюсь в желанную шею… Аррр! От вкуса кожи в затылке бьют искры.

— Ау! Больно… — слышу хныкание Любы. — Голова…

— Черт… — отпускаю волосы. — Прости. Прости меня. Соскучился…

Слушая, как пытается проломить грудную клетку сердце, тяжело дышу и просто стискиваю свою женщину в объятиях.

— Прости меня. Пойдём… — хриплю. — Пойдём елку наряжать. Ты пока разбери игрушки, а я проверю баню.

— Хорошо, — отпускает меня Люба и растеряно сбегает к коробкам.

Но я успеваю заметить на ее щеках румянец.

Хочет… Он меня хочет! Если бы мы сейчас сорвались, она бы не отказала!

Это подло и низко, Сапсай! А вдруг она любит мужа?! Ты разрушишь ее жизнь! Как и она мою. Будем разгребать это вместе...

Глава 13

Демид

Вылетаю из дома и умываюсь снегом. Я схожу с ума. Будто мне снова двадцать, а она ещё девочка и никогда не была с мужчиной.

Конечно, у меня после Любы были женщины. Остервенело, я жрал их до тошноты. И, черт, у нескольких я тоже был первым. Но ни одна мне не запомнилась так, как МОЯ!

Мы тогда с Любой не предохранялись, потому что секс совершенно не планировался. Я готов был ждать, столько, сколько она скажет, но… Нас накрыло. И было просто бессмысленно тормозить! Тело к телу без всяких барьеров! Это казалась единственно правильным. Я был готов даже к тому, что у нас случится ребенок…

Мне так горячо от воспоминаний, что я даже не надеваю дубленку. В одной футболке добегаю до бани, замачиваю веники, проверяю температуру и возвращаюсь.

Люба, обложившись дождиком и строй желтой ватой, сидит на полу и показывает Летте игрушки.

— А вот у этой медсестры есть ещё игрушки в коллекции. Я всегда думала, правда, что это Снегурочка.

— Они в синей коробе, — подсказываю, где найти остальные игрушки. — Там не хватает колечек. Не на что вешать.

— Тогда неси скрепки, — командует Люба. — Или нитки.

— Есть только пластиковые стяжки, — достаю запайку из ящика с инструментами. — Подойдет?

Люба подкатывает глаза.

— Господи, мне прям не верится, что за пол года без меня, ты успел превратить дом в холостяцкую берлогу, где даже нет ниток.

Пожимаю плечами.

— Я разрешаю тебе поменять здесь все, что пожелаешь.

— Полочку хочу над плитой. — Тут же выдает Люба. — И ещё хочу знать, кто тебе стирает постельное белье и одежду.

— Соседка молочница, — сознаюсь и не могу сдержать улыбку, наблюдая реакцию Любы.

Она буквально меняется в лице! Это ревность?!

— А говорил, что у тебя никого нет… — обиженно поджимает губы.

Даю себе пару секунд на наслаждение и вношу ясность.

— Я ей приплачиваю. Ничего личного.

— Угу, — отзывается Люба. — Нет, ты слышала? — Обращается к собаке. — Приплачивает он ей.

Я начинаю хохотать в голос.

— Чтобы завтра же здесь была стиральная машина, — поднимается моя женщина на ноги и упирает руки в боки. — Ты понял? Иначе я больше в постель не лягу!

— Отлично, — киваю, — значит, будешь спать со мной на диване. Там нет белья. Только плед.

Люба фыркает и идет к елке, примеряя на ветки игрушки.

— Поставь ее уже, — просит, небрежно шевеля пальчиками. — А то мы так до утра не управимся.

Через два часа когда-то осиротевший дом