Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев

говорит не умолкая

и ни в чем не унывая.

Говорит он о чем хочешь:

сегодня – о христианстве,

завтра – об обезьянстве, —

сегодня ублажает,

а завтра хобот выставляет.

И грозит и хлопочет,

все попасть в точку хочет,

да никак не удается,

все мимо, да мимо суется.

Знай себе без толку тарахтит,

неведомо что говорит.

А вокруг него народ все чудак:

каждому его слову хлопают,

да еще и ногами топают.

Чем меньше понимают,

тем больше его уважают.

А он, дурак, этому и рад:

«Я, говорит, всех вас выше вознесу,

просвещение вам несу!»

И весь-то он день хлопочет,

суется, ровно бабинькин кочет.

– А не пора ли ему, братцы, дергача

Задавать!»[696]

Любопытно, что между Ремизовым и Луначарским вообще не было личных конфликтов. Они познакомились еще в 1901 г., во время вологодской ссылки, и до революции хорошо отзывались друг о друге. В 1917–1921 гг. Луначарский не раз помогал Ремизову в бытовых делах, даже вызволял того из ЧК, «пробив» позднее право на его выезд за границу. Тем не менее именно Ремизов, хотя и под псевдонимом, нападал на Луначарского, который вообще не был злопамятным и часто помогал тем, кто ранее «поливал его грязью».

О том, как постепенно менялось отношение к наркому в писательской среде, свидетельствует трансформация взглядов М. Цветаевой. В июле 1919 г. она участвовала во Дворце искусств в вечере поэтов в присутствии Луначарского и, как она сама писала, «избрала вещь подспудно антисоветскую («Так вам и надо за тройную мощь! / Свободы, Равенства и Братства» и др.), рада, что это «в лицо комиссару», хотела бы Ленину, «всей Лубянке». Гонорара «публично» не взяла – «я на свои 60 р. пойду у Иверской поставлю свечку за окончание строя, при котором так оценивается труд» – 60 р., на 3 ф(унта) картофеля»[697]. Пройдет полгода, и в декабре 1920 г. она уже напишет М. Волошину: «…Луначарский – всем говори! – чудесен. Настоящий рыцарь и человек»[698].

Цветаева даже посвятила Луначарскому стихотворение. Несмотря на разницу во взглядах («Твои знамена не мои! / Врозь наши головы»; «Мы не на двух концах земли – / На двух созвездиях»), поэтесса признала родственность их душ:

И будем мы судимы – знай —

Одною мерою.

И будет нам обоим – Рай,

В который – верую[699].

А в ноябре 1921 г. в Кремле Луначарский примет Цветаеву и сопровождающего ее драматурга В.М. Волькенштейна по вопросу о помощи писателям в Крыму. И Цветаева так опишет эту встречу в письме М. Волошину от 13 ноября 1921 г.: «…Ласковые глаза: «Вы о голодающих Крыма? Все сделаю!» Я, вдохновенным шипом: «Вы очень добры». – «Пишите, пишите, все сделаю!» Я, в упоении: «Вы ангельски добры!» – «Имена, адреса, в чем нуждаются, ничего не забудьте – и будьте спокойны, все будет сделано!» Я, беря его обе руки, самозабвенно: «Вы царственно добры!»… Ласков, как сибирский кот (не сибирский ли?), люблю нежно. Говорила с ним первый раз…»[700]

Кстати, с благодарственными письмами о делах наркома не раз обращался к нему и сам Волошин, прежде всего, потому, что нарком подписал и направил в Коктебель удостоверение Волошину на устроенный им дом отдыха для писателей, художников, ученых и созданную при нем литературно-живописную мастерскую[701]. Тогда же поэтесса С.Я. Парнок сообщала Луначарскому, что узнала от М. Цветаевой о его «исключительно рыцарском отношении к поэтам»[702].

Трудно найти писателя той поры, кто не отзывался бы о наркоме положительно и кому нарком в той или иной степени не помогал в своей повседневной работе. Пожалуй, наиболее близкими были отношения Луначарского с Маяковским. В мае 1921 г. поэт иронически надписал ему свою поэму «150 000 000»: «Канцлеру – слесарь. Анатолию Васильевичу Луначарскому. В. Маяковский». Эта надпись была сделана под впечатлением названия драмы Луначарского «Слесарь и канцлер», которая шла в театре бывшего Корша в Москве и многих городах страны[703].

А за два месяца до того Луначарский в интервью «радио для Наркоминдела» заявил: «…Что касается писателей непролетарского происхождения, то здесь очень резко определились черты крупнейшего руководителя футуристической русской литературы Маяковского, давшего несколько чрезвычайно сильных произведений, находящихся в полном созвучии с эпохой». Луначарский фактически отстоял пьесу Маяковского «Мистерия-буфф», которая была сначала запрещена. В письме от 30 июня 1921 г. в Главполитпросвет, в Московский совет и в ЦК РКП(б) нарком отмечал, что «у некоторых наших товарищей есть цензурный зуд, который особенно широко разыгрывается, когда дело идет не о старой пьесе, а о первых попытках создания коммунистического театра…»[704].

Однажды, 1 мая 1922 г., после диспута в Политехническом музее состоялся «торжественный прием» наркома Луначарского на квартире Лили и Осипа Брик в присутствии В. Маяковского, В. Хлебникова, Б. Пастернака, В. Каменского, Н. Асеева, А. Крученых. Участвуя в спорах о футуризме и творчестве Маяковского, нарком заявил тогда, что «в этой комнате сейчас собрано все наиболее яркое и певучее нашего поколения»[705]. По воспоминаниям Р. Райт-Ковалевой, «Луначарский полушутя говорил, что Маяковский собирает футуристов, как Робин-Гуд – шайку разбойников, а Брик – монах при разбойниках, который дает им отпущение грехов»[706].

В.В. Маяковский на выставке «20 лет работы». 1930 г

Луначарский ничуть не заигрывал с Маяковским, часто высказывая ему в лицо свои претензии и советы. Приведем, например, отрывок из одной статьи Луначарского, касающийся уничижительной критики Маяковского, отвергнутый редакцией газеты «Искусство коммуны» отдела ИЗО Наркомпроса и впервые опубликованный только в 1958 г.: «Что такое лирика Маяковского? Рядом с молодым самомнением лирическое подвывание насчет неудавшейся любви и непризнания юного гения жестокой толпою. Это ли ново? Я ни разу не вычитал у Маяковского (которого люблю читать) ни одной крупицы новой мысли, не высмотрел ни одной искры нового чувства… Я понимаю, что уродство самовосхваления и оплевания высоких алтарей, что беготня с осиновым колом между могилами великанов – могли произойти оттого, что слишком долго запирали молодой талант. Но всему есть мера. Если Маяковский будет продолжать тысячу раз голосить все одно и то же, а именно – хвалить себя и ругать других, то пусть он мне поверит: кроме отвращения, он ничего к себе не возбудит»[707].

А 27 марта 1923 г., имея в виду поэму «Про это», нарком писал поэту: «Мне кажется, что перед прочтением такой великолепной вещи можно