Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Стремясь обосновать «мораль» своей пьесы, искажая при этом реальность, Луначарский прибегает к весьма сомнительному приему, если иметь в виду реальных прототипов главного героя пьесы. Дон Кихот, поддавшись благому порыву, содействует освобождению из тюрьмы предводителя контрреволюционных сил, хищного графа Весконсина, и тем самым способствует обострению жестокой борьбы (никаких аналогий подобного рода в биографии Короленко найти невозможно; поступок Дон Кихота равноценен тому, если бы Короленко участвовал в освобождении из екатеринбургского заточения Николая II или захваченного в плен Колчака).
За это «предательство» Дон Кихота приговаривают к изгнанию. На прощание Дон Валтасар говорит рыцарю, повторяя логику статей Луначарского о Короленко: «Ах, Дон Кихот, вы не годитесь в граждане истекающей кровью голодной Республики, руководимой людьми, которые народной буре хотят во что бы то ни стало дать победу и сквозь Чермное море, пески пустыни и жестокие сечи ввести народ в обетованную землю. Но когда придем мы в обетованную землю, когда снимем мы кровавые жаркие доспехи, вот тогда-то позовем вас, бедный Дон Кихот, вот тогда скажем мы: «Войдите под завоеванные нами кущи помочь нам творить добро… О, тогда вы станете поистине освобожденным Дон Кихотом»[734].
В эпилоге Дон Кихот выглядит обреченным и поверженным. Даже его верный оруженосец Санчо Панса говорит о нем: «Старик плох. Он вообще-то помешан, а вы ему перемешали и самую помешанность». Строгий приговор выносит себе и сам рыцарь, растерянный, подавленный, ощущающий «смертельную рану на груди души». «…Что вообще делать нам, людям? – вопрошает он. – Я ничего теперь не знаю. Поистине я – как слепец»[735].
Любопытно, что пьеса «Освобожденный Дон Кихот» Луначарского, завершенная им именно в 1922 г. и поставленная в 1925 г. в Берлине, содержала в себе намеки на высылку интеллигенции в судьбе «рыцаря печального образа», который не понял и не принял свершившейся по ходу сюжета революции, выступал с осуждением жестокостей и террора и был изгнан из страны как враг народа. Парадоксально, но в этой пьесе «защитник угнетенных» превратился в их противника, его абстрактный гуманизм не вписался в эпоху потрясений, и Луначарский, который сам то и дело проявлял заступничество за жертв революции, причислил Дон Кихота к «пассажирам философского парохода». Актуальное звучание пьесы во многом определило ее успех в те годы в театрах Советской России и зарубежных стран. И как ни странно, эта, пожалуй, лучшая из пьес наркома до сих пор может вызывать к себе интерес зрителей и читателей, что подтверждают размещенные в интернете радиоспектакль по пьесе под названием «Играем Луначарского» с участием актера Ю. Яковлева в роли Дон Кихота (2017)[736], а также кукольный мульт-фильм «Освобожденный Дон Кихот» (1987)[737].
Удивительно, но Луначарский прекрасно знал, когда писал эту пьесу, что его самого часто за спиной зовут Дон Кихотом, то и дело бросающимся на защиту интеллигенции и ее представителей, борющимся с недостатками советского строя. И он, вероятно, специально в своей пьесе, как бы реабилитируя себя в качестве «твердого революционера», показал моральный и духовный крах «мягкого» Дон Кихота, проигравшего в своей борьбе истинным «защитникам народа». Однако после завершения автором пьесы пройдет всего 7 лет, и уже сам Луначарский будет выступать в качестве «поверженного» Дон Кихота, когда ему придется под давлением обстоятельств уйти со своего поста. И в последние годы жизни не будет ли он сам напоминать такого же, почти отошедшего от дел, задумавшегося о пройденном пути праведника, которого он ругал до этого «бранными эпитетами»?
Книга А.В. Луначарского «Фауст и Город. Драма для чтения» с иллюстрациями С. Чехонина. Петроград, 1918 г.
Пропагандистская, конъюнктурная нацеленность пьес Луначарского видна невооруженным глазом. Вот и драме для чтения «Фауст и Город», законченной Луначарским еще до революционной смуты, но изданной впервые в 1918 г., присущ особый авторский почерк, своеобразие которого заключается прежде всего в показе идей революционного переустройства общества, откровенно поданных «на злобу дня». Пьеса иллюстрирует конфликт между гениальной личностью (Фаустом) и коллективным всепобеждающим началом, собирательно названным Город.
В пьесе восставший народ строит свободный, великий город Тротцбург, который «должен показать пример нового строя, великое братство трудящихся», и Фауст, покинувший город, в конце концов возвращается в него, чтобы вместе с народом в «коллективном труде» создавать новое общество. В подарок жителям города он приносит изобретенного им «железного работника» с «неизмеримыми возможностями» («Он пилит, сверлит, точит, рубит, кует») и тут же умирает, счастливый, просветленный, со словами «Мгновенье счастья, стой!» на устах.
Победивший народ ликующим хором поет в драме:
Проснулся город – властелин,
Могучий великан:
Царь Тротцбург утром средь равнин
Вдруг выпрямил свой стан.
Свершился странный, чудный сон,
Родился великан!
Царь Тротцбург основал свой трон
В пределах здешних стран[738].
Что за «царь» и на каком «троне» представлялся в 1918 г. в воображении читателей драмы или зрителей ее театральной постановки, гадать не приходится. Луначарский относился к Троцкому с особым пиететом даже в те годы, когда его звезда уже начала закатываться. И ценил нарком не только «властность» и «изящество» председателя Реввоенсовета, но и его взгляды по культурным вопросам. Сам Троцкий, озлобленный на многих вождей большевиков, сохранял и в 1934 г. к Луначарскому определенный пиетет и отмечал в некрологе: «Министр революции был не только ценителем и знатоком театра, но и плодовитым драматургом. Его пьесы раскрывают все разнообразие его познаний и интересов, поразительную легкость проникновения в историю и культуру разных стран и эпох, наконец, незаурядную способность к сочетанию выдумки и заимствования. Но и не более того. Печати подлинного художественного гения на них нет».
Сюжеты пьес и сценариев Луначарского рождались из пережитого и увиденного им на «дорогах истории». Так, в 1922 г. нарком принял активное участие в процессе над правыми эсерами и тут же задумал пьесу и кинороман «Комета», замысел которых он так объяснил в своем письме в Совкино к И.П. Трайнину 15 сентября 1928 г.: «Оригинальными чертами этого романа могла бы быть атака на самое правое крыло эсеров, на их политическое и якобы героическое прошлое. Дело это мне хорошо знакомо, так как я был вхож в разные «салоны» правых эсеров в Париже и, кроме того, как общественный обвинитель по делу эсеров много рылся в материалах. Воспользовавшись моим отпуском в Висбадене, я написал
