Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Индейцы думают:
«Ишь —
капитал!
Ну и дома́ застроил.
Все отберем
ни за пятак
при
социалистическом строе.
Сначала
будут
бои клокотать.
А там
ни вражды,
ни начальства!
Тишь
да гладь
да божья благодать —
сплошное луначарство.
В октябре 1924 г. Луначарский пригласил к себе на квартиру многих деятелей культуры, в том числе Маяковского, который прочитал свою поэму «Владимир Ильич Ленин», и та заставила наркома прослезиться. В этом году Луначарский организовал заграничную поездку Маяковского с рассылкой полпредам СССР просьбы «оказывать всяческое содействие поэту Маяковскому, человеку вполне своему для нас, который едет за границу в качестве корреспондента и для литературной работы…»[709].
Важно отметить, что Луначарский не просто «безмолвно помогал» писателям, а часто выступал критиком их произведений, как один из самых плодовитых мастеров литературной критики того времени. И эта часть его наследия еще далеко не изучена, хотя в советское время и была выпущена самая крупная работа на эту тему – книга Н.А. Трифонова «Луначарский и советская литература» (М., 1974). Как следует из библиографического издания, с 1902 по 1933 г. было опубликовано 1529 публикаций Луначарского по вопросам литературы и искусства, а если добавить сюда публикации в последующие годы, то их общее количество возрастет примерно до 1700. При этом указывалось, что русскому и зарубежному театру и драматургии Луначарский посвятил более 500 статей, более 100 статей им было посвящено музыке и примерно столько же изобразительному искусству[710].
Луначарский не только по-товарищески критиковал писателей и поэтов, но и старался направить их на путь истинный, как это было, к примеру, с Сергеем Есениным, который позднее, несмотря на сопротивление и протесты своих «товарищей», под влиянием наркома заявит о выходе в августе 1924 г. из группы имажинистов. В апреле 1921 г. Луначарский направит в «Известия» письмо, в котором сообщит о своем отказе от звания почетного председателя Всероссийского союза поэтов, поскольку союз не протестовал против издания книги имажинистов С. Есенина, А. Мариенгофа и В. Шершеневича «Золотой кипяток», представляющей собой «злостное надругательство и над собственным дарованием, и над человечностью, и над современной Россией»[711].
Имажинисты пытались после этой критики нападать в печати на наркома, но тот спокойно и уверенно ответил им в сентябре 1921 г., что «считает себя вправе высказывать какие угодно суждения о каких угодно поэтах или группах их» и «ни в какой публичной дискуссии… участвовать не желает». Он заявил, что «не имеет права высылать не нравящихся ему поэтов за пределы России, а… если бы и имел это право, то не пользовался бы им. Публика сама скоро разберется в той огромной примеси клоунского крика и шарлатанства, которая губит имажинизм… и от которой, вероятно, вскоре отделятся действительно талантливые члены «банды»[712].
Есенин именно в это время писал в дарственной надписи на книге «Троерядница»: «Анатолию Васильевичу Луначарскому. С признанием и уважением. Вождь имажинизма С. Есенин». В 1921 г. Луначарский помог Айседоре Дункан переехать в Москву и открыть известную школу танца для девочек, и это именно он, поддержав союз Дункан и Есенина, «пробил» им разрешение выехать в длительную поездку за границу, а после возвращения поэта в Россию не раз пытался спасти его от «навалившихся» на него уголовных дел, прямо обращаясь к судье Липкину с просьбой оставить поэта в покое.
Подобное «попечительство» над деятелями культуры было для наркома не редким. Так было, к примеру, и с В.Э. Мейерхольдом, который был слишком склонен к «левизне» и не один раз подпадал под огонь критики наркома. В 1921 г., назначая его на должность заместителя заведующего Театрального отдела Наркомпроса, Луначарский мог вот так резко высказываться о его «экспериментах»: «Его окружили частью горлопаны, частью люди, страдавшие в то время корью «левизны» до умопомрачения, в результате чего пришлось этот немножко карикатурный «Октябрь» пресечь, как можно скорее…»[713]
В начале 1920-х гг. в письме Н.А. Розенель, обсуждая новости театрального дела и попытки ставить на московской сцене «классического» Дюма, нарком писал: «Замечаю, что даже продавший Мейерхольдову черту душу Блюм и тот понимает, что Дюма надо ставить в старых романтически-декоративных декорациях. Беда вся эта декадентско-футуристическая отрыжка…»[714]. В июле 1922 г. Луначарский в письме к управляющей Московскими гостеатрами Е.К. Малиновской высказался «за оставление за Мейерхольдом помещения театра Зон»: «…Я никогда не простил бы себе, если бы кто-нибудь имел право упрекнуть меня, что я тому или другому талантливому человеку сознательно пересек пути к творчеству, на основании того, что оно мне не особенно нравилось, или на основании того, что ценою его художественной смерти я мог бы дать жизнь кому-то другому… Но произнести заклание Мейерхольда… это все-таки вещь ни с чем не сообразная…»[715] И в дальнейшем Луначарский продолжал «спасать» от всевозможных напастей именитого режиссера, особенно когда он «застрял» за границей, не хотел возвращаться и его театр «висел на волоске» от закрытия.
Так, 13 февраля 1927 г. на одном из обсуждений судьбы театра Мейерхольда председатель собрания Луначарский, по свидетельству композитора С.С. Прокофьева, предпочитал молчать, но все-таки поддерживал режиссера: «По положению он коммунист, но по вкусам эстет и театрал, а потому ему тоже надо было лавировать». Выступил нарком в поддержку Мейерхольда и когда тот зачитал «просьбу рабочих давать вещи драматические или комические, но ни коим образом не назидательно-политические: «Что же, товарищи коммунисты, вы хотите такие пьесы, чтобы рабочие перестали ходить к нам в театр?» Обсуждение тогда почти переросло в скандал: «Луначарский говорил, что он вообще мечтает уйти из Наркомпроса, но украдкой хихикал себе в усы…» (Прокофьев С.С. Дневник от 15 февраля 1927 г.).
Когда поэт Николай Асеев подарил наркому свою книгу «Совет ветров» с надписью: Луначарскому, умеющему «прослышать сквозь толстые стены комиссариата ритм бьющейся жизни», нарком порекомендовал поэту: «Ради всего святого, не давайте себя втянуть ни в какую гастевщину, ни в какую бриковщину, ни даже в маяковщину»[716]. А в ноябре 1924 г. наркому удалось отстоять пьесу А. Белого «Петербург», которая была запрещена к
