Пепел и кровь - Вадим Николаевич Поситко

кровь. Правая щека, словно в насмешку, рассечена жуткой кривой раной – точной копией старого рубца на левой щеке стратега. Спазмы сдавили горло Митридата, и, чтобы не дать подчиненным увидеть его горе, он склонил голову, опустился на колено и закрыл единственному верному другу глаза.

* * *

– Вот это дело! – Пелла натянул поводья, взбадривая лошадь, и обернулся к Гаю Туллию Лукану. – Оставляю тебе три сотни, трибун. На тебе эта дорога, провались она в Аид!

Поданный горнистом сигнал словно вдохнул в кавалеристов алы свежие силы. Они умчались, возглавляемые своим префектом, на ходу выставляя копья, будто уже видели перед собой неприятеля. Вытянув шеи и привстав в седлах, наблюдали оставшиеся с Луканом бойцы, как их товарищи прошлись по вражеской пехоте, точно жернова по зерну, разбросав в стороны тех, кому посчастливилось не попасть под копыта лошадей. Оставив после себя раздавленные, искалеченные тела, они врезались во фланг сарматов так мощно, что варвары, уже оравшие победные песни, захлебнулись истошным воплем, в котором были и удивление, и ненависть, и боль. Рукопашная закипела с удвоенной яростью. И тем не менее, натиск сираков и дандариев был ослаблен.

«Надолго ли?» – спросил себя Гай, прислушиваясь к непонятному гулу, возникшему в их тылу.

– Трибун! Нас обошли! – с дрожью в голосе проговорил декурион первой сотни. Он потянулся к спате, осторожно вынул ее из ножен. – И это уже не варвары-сарматы!

– Вижу! – Лукан напряг зрение, пытаясь определить примерное количество появившихся в их тылу всадников. Их было не больше тысячи, но и этого вполне хватало, чтобы зажать их армию в железные тиски. А потом…

Память откопала в своих закромах текст из истории Рима, когда под Каннами карфагенянин Ганнибал наголову разбил римскую армию. Вначале он взял ее в полукольцо, а затем наглухо захлопнул его. Ситуация, в которую попало их войско сейчас, очень напоминала ту, седую и древнюю. С той лишь разницей, что кольцо не было замкнуто, – оставался еще выход к реке.

«Мы все в ней утонем. Митридату даже не потребуется нас добивать, достаточно будет столкнуть в воду», – с горечью подумал Лукан, вспоминая зеленые, как трава этого поля, глаза жены, ее по-детски невинную улыбку и пахнущие цветами мягкие каштановые волосы. Образ Гликерии настолько отчетливо возник перед глазами, что он испугался собственного безумства. Однако истинное безумство в этот самый момент грозило начаться в их тылу.

– Турмы, к бою! – прокричал Гай, стряхнув с себя минутную слабость. Решение пришло мгновенно, он выдернул из ножен меч и указал им в сторону вражеской конницы. – Парни, нас меньше, но каждый из вас стоит троих! Слава и честь! Слава и Рим!

Он пустил Аякса в галоп под вырвавшийся из трех сотен глоток единый рев: «Слава и честь!» Земля под копытами коня задрожала, словно в нее ударяли тысячи молотков; они стучали по ней все чаще и все сильнее, и все сильнее обжигал лицо встречный горячий воздух. За спиной, как пропитанный кровью флаг, трепетал плащ, а ветер уже запевал боевую песню…

Они налетели на всадников Митридата, когда лошади врага были в одном прыжке от укрывшихся за щитами пехоты лучников. Кони сталкивались на полном скаку и с диким ржанием валились друг на друга, падали на землю люди. Кто остался в седле, тут же вступал в рукопашную схватку. Смешанные с травой комья земли разлетались из-под копыт черным дождем; звенело железо, трещали сломанные копья. Латинская речь смешалась с эллинской; проклятия, стоны и брань слились в один невообразимый гул, словно тысячи чаек дрались над беснующимся океаном за право обладать кромкой суши.

Сильный удар в шлем оглушил, заставил покачнуться, и на какой-то миг Лукан потерял равновесие. Если бы не декурион, срубивший боспорцу кисть, кавалерийский меч проткнул бы трибуну горло.

– Заявимся в Тартар с новыми друзьями! – рассмеялся офицер, наскакивая на нового противника.

Выпятив грудь, Аякс рванулся вперед и сшиб вороного жеребца. Не устояв, тот попятился и завалился на бок, придавив своего наездника. Мелькнуло искаженное болью лицо, и копыта пронесшегося мимо коня превратили его в кровавое месиво. Над головой Гая вспыхнул голубой свет, и он едва успел отбить рубящий удар. Клинок спаты звякнул, заскользил по лезвию чужого меча, и Лукан вонзил его в открывшуюся подмышку. Всадник выронил меч, взмахнул руками и исчез в водовороте тел. Давка становилась невыносимой. Лошади сталкивались, ржали. Орали убивающие друг друга люди. Оставшись без оружия, они дрались голыми руками, прыгали на врага, чтобы свалить того с лошади на землю. Пот лился из-под шлема густым потоком, застил глаза, и, как ядовитая змея, горьким комком подбиралось к горлу Лукана ощущение безнадежности. Их было значительно меньше, и все, что они могли сделать, они уже сделали – задержали, насколько смогли, удар противника. Но всадники Митридата продолжали напирать сзади, обходили их, как островок, оставляя в круговороте схватки, чтобы потом уничтожить окончательно. Еще немного – и волна вражеской кавалерии сметет пехоту, а выживших погонит к Гипанису. И это уж будет полный разгром!

– Трибун, я не понял… – Декурион, все это время прикрывавший Гая, увернулся от копья и рубанул по древку. – Они отступают?!

Кавалеристы Митридата откатывались назад, и Лукан не верил своим глазам. Однако, что было особенно странно, они не отходили к левому флангу, где еще шло сражение, а спешили укрыться в роще, будто всю эту массу воинов, опьяневших от крови, находившихся в одном шаге от победы, привел в ужас сам Аид, поднявшийся из недр земли.

– Кажется, к нам подоспела помощь, – сказал декурион, зажимая рану на правом плече.

Но Лукан уже увидел этих всадников, тремя длинными колоннами вливающихся на равнину. Сираки и дандарии покидали поле битвы, присоединяясь к кавалеристам Митридата. По склону гряды, сверкая броней, отходила тяжелая пехота. А на ее вершине застыла неподвижная фигура. Но и она вскоре исчезла, точно растворилась в дрожащем от зноя воздухе.

Глава 11

Пантикапей, семь дней спустя

Туллия бежала по коридору дворца, приподняв подол туники. Ее лицо раскраснелось, глаза сияли от счастья. Мягкие подошвы сандалий едва касались мраморного пола, она словно парила над ним, как невесомое облачко, оставляя за собой легкий шлейф из аромата благовоний. Свернув на женскую половину, она промчалась мимо стражников, даже не кивнув им, как обычно. Стражи с улыбкой переглянулись и пожали плечами. Туллию во дворце любили как охранявшие его воины, так и простая прислуга. Не были исключением и приближенные царя. Хотя, возможно, они-то как раз и видели в ней в первую очередь сестру