Наши запреты - Лина Мур

Мой взгляд цепляется за одно из писем, и кислота неприятно поднимается по гортани. Блять. Я забыл об этом. Точнее, я не хотел помнить. Блять.

— Эм, Доминик? Ты в порядке? Ты так смотришь на экран ноутбука, словно там самый ненавистный тебе человек, и ты пытаешься сломать ему шею, — Лейк подходит к кровати и садится рядом со мной.

А если я ей дам драму? Она сказала, что ей нравится страдать, что бы это ни значило. Если я дам ей то, что в ответ откроет мне потайные двери о ней?

— Я смотрю на письмо из генетической лаборатории. Из которого я должен узнать: у меня три ребёнка или четыре. Я обратился в клинику перед тем, как был ранен, — честно говорю.

— Ох, это хреново, — шепчет она. — То есть… хм, твоя жена тебе изменяла, и ты подозреваешь, что один из детей не твой?

— Это была не жена, а моя любовница. От жены у меня двое детей и от любовницы один или двое. Сына я проверил, когда сдавал анализы, чтобы стать донором почки для него. Я не подошёл, но нашёл подходящего донора, и ему сделали операцию. Так что, там правда. Я не хочу её знать.

— Чего ты боишься? — тихо спрашивает Лейк.

Бросаю на неё взгляд, и её серые глаза с вкраплениями жёлтого и зелёного внимательно смотрят на меня.

— Если у меня трое детей, а не четверо, то я совершил одну из хреновых ошибок в своей жизни, которая привела к клинической смерти моей дочери и к госпитализации очень хорошего человека, который сейчас находится в коме и, вероятно, не выживет. Она привела к огромной дозе наркотиков в крови двоих моих детей и к госпитализации ещё одного человека, которого сбросили с лестницы, а ещё к взрыву дома моих старых знакомых и к предстоящей войне с ублюдками, которые пытались меня убить. Достаточно причин?

— Ага, — шокированно кивает Лейк. — Но ведь пока ты не узнаешь правду, то не сможешь разумно посмотреть на ситуацию. Правда — это факт, Доминик. Правда всегда останется, как долго бы ты ни прятался от неё. И пока ты от неё прячешься и избегаешь её, наделаешь ещё больше ошибок. Так не проще ли разрушить эту цепочку страданий и решить всё сейчас?

Хмурюсь и качаю головой. Она не понимает всех причин, почему я не хочу знать. Блять, да я хреновый отец, но такое… прощу ли я себя когда-нибудь за то, что уже сделал, или это чувство вины будет стоять на полке с остальными трофеями моих ошибок? Их тоже до хрена. И я не вхожу в эти комнаты. Я их избегаю. В них пыльно, воняет, и там живу я. Тот я, которого давно уже не помню.

— Доминик, — Лейк касается моей руки и немного сжимает её. — Ты должен узнать правду. Должен. Это облегчит тебе жизнь. Облегчит, даже если сейчас тебе кажется, что всё разрушит. Но правда разрушает лишь иллюзию. По факту то, что ты себе выдумал. То, чего никогда не было. Мы все совершаем ошибки, и это нормально. Ни у кого из нас нет инструкции к жизни. Может быть, это тебе, наоборот, поможет? Может быть, это даст тебе шанс стать отцом, которым ты никогда не хотел быть? По крайней мере, попробовать. Посмотри, какой ты упрямый. Я думаю, что именно из-за твоего упрямства, ты и выжил. Ты постоянно говоришь, что должен защитить своих детей. Ты каждый раз упоминал о них и шёл дальше, это и есть любовь, Доминик. Просто она у тебя неявно выражена, но есть, и ты можешь всё изменить. У тебя полно сил, но у тебя нет причин. Так, может быть, правда и станет той самой причиной, по которой ты увидишь себя и своих детей в другом свете? Ты поймёшь, что ошибся. А раз ты ошибся, значит, твой выбор был неверен, и теперь ты можешь попробовать заново, но изменив критерии выбора в противоположном направлении. Ошибки — это развитие нас. Не отвергай ошибки, даже если больно. Боль всегда будет внутри тебя, пока ты не простишь себя. А простить себя ты сможешь лишь тогда, когда результаты будут тебе нравиться.

— А если боль уничтожает? Если чувство вины грызёт и убивает тебя?

— Боль уничтожает лишь то, что ты позволяешь ей уничтожать. Чувство вины не может убить, пока ты не дашь ей разрешение. Доминик, это ты должен доминировать над своей болью и чувством вины, а не наоборот. Но сейчас ты позволяешь ей главенствовать, и это делает тебя слабее. И я говорю не о физической силе, а о доверии к себе. Ты понизил свой рейтинг, как близкого себе человека. Ты отверг себя такого, каким можешь быть, и выбрал того, кем тебе выгодно быть. Но это не ты. Поэтому ты должен выбрать, кто главный. Ты или твоё чувство вины. Только так. Давай, ты ведь храбрый. Ты пройдёшь это с достоинством, Доминик. Я верю в тебя, — Лейк быстро целует меня в щёку и отпускает мою руку.

Быстро хватаю её и тяну к себе.

— Останься, — выпаливаю я.

Что? Да какого хрена?

— Ох, ты хочешь, чтобы я была с тобой, пока ты открываешь это письмо? — спрашивая, Лейк удивлённо приподнимает брови.

Нет. Иди на хуй. Пошла вон. Оставь меня! Нет!

— Да! — Я сам удивлён тем, что говорю это. Что со мной не так? Это всё лекарства. Грёбаные лекарства.

— Конечно, без проблем. Я буду рядом, раз нужна тебе, — щёки Лейк розовеют, и она убирает влажную от пота прядь волос за ухо. — Я буду рядом.

Лживая тварь, как и остальные. Это грёбаная ложь. Они всегда предают меня. Всегда подставляют, умирают, лишая меня шанса поверить. И я больше не верю. Никому не верю, даже себе. Я лучше найду миллион оправданий тому, почему позволяю Лейк водить большим пальцем по моей ладони. Я лучше выдумаю грёбаную ложь про влияние лекарств и свою слабость из-за потери крови. Но я никогда не признаюсь себе в правде. Никогда. Она мне не нужна. Мне ближе грязь. И я буду в этой грязи один. Всегда.

Глава 8

Лейк

За любой грубостью скрывается боль. Даже за самым громким смехом скрываются раны, которые кровоточат внутри. За страхом скрывается желание. За каждой эмоцией, за каждым словом, за каждой слезой, за каждой улыбкой, за каждой сухостью всегда что-то стоит, и зачастую это не искренность, а отчаяние, боль, горе, непринятие, игнорирование и одиночество. Есть люди, которые притягивают к себе своим смехом, разговорами, шутками, яркой энергией и силой. Они как магниты. Рядом с ними очень приятно находиться, хочется потрогать их, прижаться к ним, вдохнуть их аромат. Но когда закрывается дверь, и они остаются одни, то эти люди становятся самыми несчастными в мире, самыми одинокими и самыми печальными. И это начало их конца. И ведь никогда не угадаешь, что сделает такой человек с собой, а зачастую он умирает слишком молодым, потому что боль становится всем миром, и он разрешает поглотить себя.

Смотрю на ничего не выражающее лицо Доминика и думаю о том, что он именно из таких людей. Он так славно умеет скрывать свои эмоции, даже глаза бывают пустыми, безразличными, скучающими, словно ему всё надоело в этом мире. Но я считаю, что это ложь. Он научился скрывать себя настоящего, потому что в прошлом кто-то его сильно разорвал и, может быть, не один человек. И тот факт, что он позволил себе попросить меня остаться в такой важный для него момент, сильнее притягивает к нему, чем его трюк с упавшим полотенцем. Я люблю страдать. Это одна из причин, по которой я оказалась в такой ситуации.

Доминик ещё какое-то время смотрит на экран, и я хочу предложить ему взять на себя