Пепел и кровь - Вадим Николаевич Поситко

class="p1">– Да у тебя, трибун, здесь было особенно жарко! – сказал он, поднявшись по лестнице и увидев россыпь мертвых тел у входа в храм.

– Твои ребята молодцы. Это их работа. – Лукан хотел добавить, что рад видеть его живым, но передумал, посчитав, что при подчиненных это будет лишним.

– Вот видишь, я же говорил, что они не подведут, – расплылся в улыбке Кассий и, мгновенно став серьезным, произнес так, чтобы услышали все: – Дело еще не завершено! Осталась восточная часть города! Так что хватит отдыхать, парни, идем дальше!

Три подразделения легионеров пришли в движение, и Гай поймал себя на мысли, что думает о том, сколько еще прольется сегодня крови. Он не думал о воинах – они солдаты, им положено умирать, – он думал о мирных жителях Успе, женщинах, детях, стариках, невинных и беззащитных, которых легионеры Кассия шли убивать.

* * *

Решение Котиса не бросаться в погоню за Митридатом, а идти к городку Успе вначале озадачило Мания Марциала. Несмотря на то, что до Успе оставался всего один дневной переход, это не меняло положения вещей: армия Митридата, еще не разгромленная окончательно, с каждым часом уходила все дальше на север. Они же продолжали маршировать на восток, вдоль берега Гипаниса. Котис чуть позже сам объяснил свое решение, и Марциал поразился его простоте: Успе нужно взять в назидание другим, кто еще принимает сторону его брата и вступает в его войско. Такой подход к ситуации Манию был понятен, и принял он его с одобрением. Вот только зачем убивать всех жителей города поголовно, от младенца до старика? Этого он ни понять, ни одобрить не мог. Похоже, Котис и сам осознавал всю кровожадность такого приказа, поэтому и отдал его в последний момент, перед самым штурмом…

Как только легионеры во главе с Луканом втянулись в город, Марциал обнажил спату.

– Ала, за мной! – выкрикнул он, пуская лошадь рысью.

Им незачем было нестись сломя голову галопом, устраивая гонки с ветром и птицами. В задачу его алы входила конная поддержка боспорской пехоты, которую Аквила пустил в обход города, к его восточным воротам. Боспорцы уже выдвинулись, заходя в тыл Успе с левого фланга, ала Марциала обходила городок с правого. У ворот они должны были встретиться и не дать горожанам сбежать.

Восточные, или задние, ворота больше походили на обычную дверь городского дома и выходили к уходящей в гору тропинке, которая, петляя среди кустарника и деревьев, терялась на склоне. Сбежать по ней, а затем спрятаться в густых зарослях или пещерах, или еще где, для местного жителя было несложно. Опасаясь именно этого, Котис, одержимый идеей полного истребления населения Успе, приказал перекрыть возможный путь бегства, а дальше действовать по обстоятельствам.

Смысл этой рекомендации – «действовать по обстоятельствам» – был ясен, как небо над головой Марциала, и он впервые за все время своей военной карьеры не знал, как поступить. Отдать подобный приказ парням, которых он сам обучал сражаться с вооруженным противников, но не с мирным населением, было неправильным, в первую очередь по отношению к ним. Они следовали за своим командиром, огибая стены города, а он все больше мрачнел от мысли, что им предстоит сделать. И молил богов, чтобы из ворот, спасаясь бегством, первыми вышли не старики и женщины, а воины гарнизона. Тогда все было бы по правилам войны. В противном случае ни о какой доблести или славе не могло быть и речи.

Пологий склон, поросший редкими деревцами, лошади преодолели легко. Дальше лес густел, склон становился круче, но и подниматься по нему не имело надобности. До стен города оставалось не больше сотни шагов, ворота просматривались превосходно, а кустарник и деревья скрывали кавалерию вполне надежно. Прислушиваясь к звукам, доносившимся из-за каменных стен, Марциал рисовал в воображении картины уличных боев и реки пролитой на них крови, а ведь именно там, на улицах города, находился сейчас его боевой товарищ, его друг Лукан. И по мере того, как этот шум нарастал, становился громче и отчетливее, громче и отчетливее стучало сердце, осознавая, что сражение за улицы и дома перемещается в восточную часть города, а значит, уже скоро коснется и их. Его всадники привставали в седлах, словно пытались заглянуть за стены, поглядывали на ворота, но ни один из них не проронил ни слова. И лишь когда в городе заплясали языки пламени и до них долетел жуткий треск, по замершим рядам кавалеристов прокатилась волна оживления: всхрапнули, дернули шеями обеспокоенные лошади, звякнула конская сбруя и оружие всадников.

– Думаю, недолго осталось ждать. Сейчас побегут, – обратился к Манию Марциалу декурион, указывая рукой на черные столбы дыма, потянувшиеся к небу.

– Пожалуй, – согласился с ним Маний и обернулся к але: – Приготовиться к бою! – Последнее слово заглушил грохот: ворота распахнулись настежь, и из них с рокотом беснующегося океана повалила толпа. Пожалуй, это был даже не рокот, а надрывный, протяжный вой одного колышущегося организма. – Ждать! – скрипнул зубами Марциал, с силой сжимая рукоять спаты.

Боспорские пехотинцы возникли, как из-под земли. Вышли из леса ровными шеренгами под звуки боевых горнов, чем привели уцелевших горожан в неописуемый ужас. Началась давка, кому позволяли здоровье и ноги, бросились врассыпную к ближайшим зарослям. Но и оттуда выступили солдаты врага с выставленными вперед копьями. Люди заметались, надрывно кричали женщины и дети, упавших стариков никто не пытался поднять.

– Трибун! – взволнованно произнес декурион, и в его глазах Марциал разглядел нетерпение изголодавшегося хищника.

Он посмотрел на офицера так, что полыхающий взгляд того сразу потух.

– Оставим эту работу пехоте Котиса! – И, обернувшись к пораженным увиденным кавалеристам, почти прокричал: – Они справятся и без нас!

Ему никто не ответил – вся ала, не отрываясь, смотрела на то, как сжимают свое смертельное кольцо воины Боспора, как нанизывают на копья тех, кто оказался у них на пути. Синими молниями сверкнули мечи, и многоголосый вопль ужаса, боли и отчаяния всколыхнул воздух. В чистое голубое небо острыми пиками вознесся детский плач. Декурион уже не рвался в бой, Марциал видел, как дрожит его рука, все еще сжимающая спату. По щеке кавалериста, державшего знамя алы, катилась слеза.

Мания раздирало желание тут же отдать команду возвращаться к войску, но у него был приказ прикрывать пехоту. Они так и простояли под прикрытием деревьев, пока пехотинцы не добили последнего раненого. Немощный, в изодранной рубахе старик пытался отползти в заросли. Придерживая одной рукой внутренности, вываливающиеся из рассеченного живота, второй он уже дотянулся до зеленой ветки. Оказавшийся рядом солдат проткнул его спину копьем, и