Пепел и кровь - Вадим Николаевич Поситко

– Уходим, – отдал наконец приказ Марциал, но в голосе уже не было силы, она иссякла, хотя он так и не пустил в ход меч.

В мрачном молчании кавалеристы развернули коней и поскакали обратно. Топот копыт гулким эхом отдавался в висках, но это было ничто, по сравнению с тем, как истязала душу мужчин зрительная память. Она, точно изощренный в пытках палач, продолжала воспроизводить кровавые картины бессмысленного убийства безоружных людей, и у воинов, видевших не одну смерть на поле боя, разрывалось на части сердце. Справа от них занимался огнем город, и к тому часу, когда они выехали на равнину, Успе полыхал, как жертвенный костер. Черные клубы дыма застили небо, запах гари и горящей плоти достиг ноздрей. И ала, как по команде, перешла в галоп.

Глава 15

Вести о печальной участи Успе догнали Митридата, когда его войско подошло к границам земель сираков. Его не особо удивило (он допускал подобный ход событий), что город пал и был предан огню, но что действительно поразило и разум, и воображение – как именно обошелся младший брат с населением города. Тихий, ранимый юноша, каким он знал Котиса раньше, никоим образом не соответствовал тому человеку, который мог отдать приказ на такое чудовищное деяние. Однако, поразмыслив и взвесив все основательно, Митридат пришел к выводу, что поступок брата не такой уж и бессмысленный и имеет в своей основе тщательно продуманный план. Более того, он сам, попав в схожие с Котисом обстоятельства, поступил бы подобным образом. Такой вывод Митридата испугал: младший брат обрастал мышцами правителя и матерел на глазах, проявляя не по возрасту гибкий, изощренный ум. Скажи ему кто-нибудь об этом пять лет назад, он бы рассмеялся этому человеку в лицо. Но теперь его маленький Котис, кусавший губы от обиды по любой мелочи, в повадках, мыслях и поступках напоминал ему его самого – бывшего царя Боспора.

Митридат вздрогнул и натянул поводья, заставляя коня остановиться. Бывший царь! Эти два слова пронзили иглой и без того уставшее сердце, напомнив, кем он был не так давно и кем стал – изгоем, пытающимся вернуть свою корону, скитальцем в чужих землях.

«А ведь местные варвары теперь наверняка откажутся даже от мысли взять в руки оружие, – усмехнулся про себя Митридат, и горечь приближающейся катастрофы, как железными тисками, сдавила горло. – Он устроил им всем показательную экзекуцию! Превосходно! Но, пожертвовав одним городом, он, возможно, уберег от смерти население сотни других. Да, Котиса сочтут чрезмерно жестоким, назовут убийцей женщин и детей, и только единицы, с таким же изощренным умом, поймут истинные мотивы его приказа. Я их уже понял. Но от этого мне не легче. Игра же, которую он навязывает мне, выгодна только ему. Я не должен принимать ее, должен вести свою! К моей армии примкнули новые воины, и все они горят желанием сражаться, сражаться на моей стороне против Боспора и Рима. И пусть больше не будет пополнения, даже свежих отрядов от Зорсина, для новой битвы достаточно и тех сил, что у меня уже есть».

Он обернулся к ехавшему по правую руку командиру телохранителей.

– Разобьем лагерь здесь. Пусть подадут сигнал.

Лагерь разбили на берегу мелкой речушки, в быстрые воды которой клонили ветви плакучие ивы. Глядя, как поток с журчанием огибает камни и катится дальше, чтобы так же легко преодолеть новую преграду, Митридат думал о том, что вся его жизнь подобна этому безостановочному, стремительному бегу. Как река проходит вставшие у нее на пути препятствия, так и он постоянно преодолевал появлявшиеся в его судьбе преграды. Вот только давалось это ему, в отличие от реки, не так легко…

Будучи почетным заложником в Риме (отец вынужденно пошел на этот шаг, и он его не осуждал), он решил извлечь из пребывания в логове врага личную пользу. Для этого пришлось спрятать свою гордость глубоко внутри и изображать перед римской знатью, разжиревшей от сытой и праздной жизни, наивного, покладистого юношу. Он восхищался улицами и площадями, по которым ходил, храмами и дворцами, которые посещал, приходил в восторг от одного вида Величайшего цирка. Но, пожалуй, самым трудным стало для него общение с императорами, вначале с Тиберием, а затем с Калигулой. И если с первым он еще находил понимание и довольно легко переносил его общество, то со вторым дело обстояло куда сложнее. Самодур и извращенец Калигула с первого дня их знакомства вызывал у Митридата чувство глубокого отвращения. Дошло до того, что он уже находился на грани нервного срыва, настолько омерзительными были для него оргии нового императора, на которых приходилось присутствовать против собственной воли. Смерть отца и вынужденный вслед за этим отъезд из Рима спасли его от опрометчивого поступка. И тем не менее расстался он с Калигулой тепло, заверив его в своей вечной дружбе и любви ко всему римскому. Расчувствовавшись, император даже подарил ему на прощание пару своих позолоченных башмаков, которые Митридат выбросил за борт, как только корабль вышел в море. Но это явилось лишь первым испытанием, выпавшим на его долю.

Унаследовав трон Боспора, он не стал сразу же претворять в жизнь задуманное им в Риме. Первое время чеканил монеты с ликами императоров, слал в столицу Империи дары и теплые письма. Но были и другие письма, которые через доверенных людей попадали в руки его друзей. Таковых в Вечном городе было немного. Но они имелись! За пять лет своего пребывания в заложниках Митридат завел тесную дружбу с теми, кому ненавистен был тот образ жизни, который поглотил некогда славный Рим, сделав его мировым центром ростовщичества и разврата. Так же, как и ему, этим людям была чужда алчная, разрушительная политика, которую осуществляла Империя по отношению к другим народам. И они готовы были пойти на многое, чтобы только изменить существующий порядок вещей. От них он узнавал об истинном положении государственных дел, о военных планах цезарей и о состоянии их армий. А параллельно, пока еще скрытно, начал готовить собственное войско, разумеется, по римскому образцу. Военная наука, которую он с дотошностью примерного школяра изучал в Риме, стала основой основ, тем фундаментом, на котором он выстраивал будущее сильное царство, с армией и флотом, с преданными офицерами и профессиональными солдатами, с неприступными оборонительными валами и прочной экономикой.

Первый тревожный звонок Империя получила, когда Митридат отчеканил боспорские монеты с собственным изображением, а также с профилем